Лаэтэ – Витражи резных сердец (страница 80)

Именно сейчас она осознает значение этого слова на их языке. Слова, которым Раш всегда зовет Туиренна – теналь.

«Родной». «Любимый».

И вместе с любимыми она сможет помочь тому, кого полюбила больше жизни.

Мерцающие золотом тени Киранна переплетаются с золотисто-розовыми огнями Ульнишарры впереди. За ними скользит Торн, скользит на пределе своей скорости, не давая белым огням Рашалида опередить ее. Они мчатся на окраину Двора Отголосков, спешат выскочить за пределы власти Туиренна, пока он не осознал, что они задумали. Он не даст никому погибнуть и обязательно вмешается, и именно этого допустить было нельзя.

Когда темно-графитные клены полностью заменяются нейтральными мрачными деревьями разных видов, Торн соскакивает на траву и цепляется за ближайшую ветку, чтобы инерция не прогнала ее слишком далеко. По обе стороны от нее материализуются остальные, и Раш немедленно преграждает ей путь, серьезный и строгий.

– План. Без плана мы никуда не идем и ничего не делаем.

– Конечно. План, – Торн выдыхает, переводя дыхание, и откидывает с лица встрепанные пряди. – Самые мягкие места Глаава – его глаза. Те самые, которые он способен вызывать в подвластной ему области. Мы должны выколоть каждый из них.

– Откуда такая информация? – Ульни поводит бровью. – Не припомню, чтобы об этом хищнике много было известно.

Торн качает головой.

– Ае… Туиренн знает о нем достаточно. Каждый глаз Глаава – это одна поглощенная им душа. Эти глаза у него внутри, между клыков, и они же могут раскрываться в любом месте, докуда дотягивается его восприятие.

– Хорошо, – Киранн пожимает плечами, привычно-веселый, будто бы они собрались для дружеской прогулки. – Тыкать страшное древнее чудище в глазки. А сработает это почему, скажи на милость?

– Еще с Касклетарой я изучала уникальных существ, нашего мира и других, призрачных. Существует несколько видов не вполне материальных паразитических сущностей, которые ровно так же отражают поглощенные ими души – проступающими на их телах глазами или прочими… частицами. У всех этих существ глаза являются слабым местом, и если глаз не будет – не будет ни единого сознания внутри этой массы.

Раш закатывает глаза. Торн хорошо знает это выражение – он не одобряет ровным счетом ничего из сказанного ею.

– Звучит как пустые догадки.

– Но это лучшее, что у нас есть, не так ли? – она отступает на шаг и оборачивается ко всем трем тене. – Это наш шанс. Этих глаз там тысячи, но что тысячи для бойцов-отголосков, не так ли?

Ульнишарра смеется, ее смех подхватывает Киранн. Брат мрачно молчит, а потом скрещивает руки на груди и как бы между прочим говорит.

– Хорошо, Торн, тогда скажи мне вот что: как мы справимся с умением Глаава внушать желание сигануть в его пасть добровольно? Если бы все было так просто…

– Это проще, чем кажется. На самом деле, есть хитрость, настолько простая, что это даже смешно.

Аелисар говорил и об этом. В одной из многих тайных бесед, что они делили наедине, он говорил, насколько всепоглощающей может быть любовь тене, что она способна сделать. Каким бы ни было влияние извне, реликты – это воплощенные эмоции, и, разожженные достаточно, они способны испепелить своим светом любое влияние.

Обернувшись к Ульни, Торн берет ее за запястье оголенными пальцами и ныряет в ее чувства.

– Те, кто любит тебя. Те, кого любишь ты. Ты заботишься о них, вы близки как семья.

Ульнишарра вздрагивает, и ее золотисто-розоватый свет медленно заполняет темное пространство вокруг теплотой и надеждой.

– Да. Люблю.

– Думай только о них. Тебе нужно стать этой любовью. Целиком и полностью. Не будет места ни единому другому желанию.

С мгновение эгидианка раздумывает, позволяя смыслу слов впитаться полностью, а затем понимающе кивает. На ее губах расцветает улыбка.

– Я поняла. Да.

Изящные брови Киранна взмывают вверх:

– И все? Сфокусироваться на любви?

– На самом сильном чувстве, что у тебя есть, да, – Торн оборачивается к нему и протягивает руку. – Наверняка и у тебя что-то есть. Покажи мне.

Он колеблется с мгновение, но все же касается ее руки. От ощущения соприкосновения с иными мирами он прикрывает глаза и судорожно выдыхает, томно и блаженно, словно один этот контакт доставляет ему запредельное удовольствие. Стараясь побороть смущение и игнорируя его запрокинутую в наслаждении голову, Торн ищет в нем что-то настоящее, что-то, что сильнее его поверхностной любви к физической близости любого вида. Ищет – и вдруг цепляется за древнее, но не забытое, тщательно спрятанное ядро его ветрености. Отчаяние. Боль, которую он бесконечно готов заслонять новыми чувствами.

– Силерина?..

Он вздрагивает и отдергивает руку, внезапно закрытый и враждебный. Она впервые видит его таким.

– Давай-ка не влезать в это.

– Силерина… – повторяет Рашалид, отчего-то ничуть не удивленный. – Я помню ее. Миниатюрная чужачка из далекой земли, которую ты украл в леса. Но это было так давно.

– Давно и… – Киранн запинается. Торн готова поклясться, что он солгал бы, если бы мог. Сказал бы, что это ничего не значит, что это мелочи, но она только что сама ощутила, сколько эмоций связано для него с этим именем.

И она осознает, почему Киранн прячет это чувство так глубоко.

Реликты любят с неистовой силой, любят многих за свою долгую жизнь. Но лишь одна любовь в их жизни пронзает душу насквозь так сильно. Единственная в жизни, подобной которой не будет уже никогда.

– Она была той самой для тебя, не так ли? – шепчет она, и Киранн отворачивается, морщась. – Больше никто. Только она.

Раш удивленно смотрит на друга и размыкает замок рук на груди.

– До сих пор, Киранн?

– Всегда, – отвечает он едва слышно. – Всегда буду любить ее, сколько бы лет ни прошло, скольких бы я ни взял с тех пор. Когда ваш ненормальный отец отнял ее, что-то угасло во мне навсегда.

Торн отступает. На одно краткое мгновение она ненавидит себя – за то, что влезла так глубоко, за то, что заставила грискорнца раскрыть свои чувства вот так: полуслучайно, против воли. За то, что сделал Ашберрад, пусть не в ее силах было этому помешать. Но эти чувства – именно то, что она искала.

– Вспомни ее. Вспомни все, что ты чувствовал. Раскопай то, как ты тоскуешь. Ничто, никакая вселенская сила, Киранн, не может быть сильнее твоей боли.

Он шумно выдыхает через нос и кивает. Он все понимает.

– Ясно. Но после этого я хотел бы больше никогда не говорить о ней. Будто бы вы ничего этого не знали.

– Обещаю, – говорит Ульни тихо. Рашалид вторит ей, и Торн присоединяется.

Теперь оставался только брат.

Раш послушно дает ей руку, и она погружается в его спутанный мир. Погружается в безумную болезненную любовь к Туиренну, отравленную осознанием о том, что скоро его просто не станет. В изнывающее желание вновь стать Торн близким, забыть об их ссоре. Она ищет что-то другое, сосредотачивается, но не может уцепиться ни за что… настоящее, интенсивное.

Только спустя несколько мгновений в сияющем безумии его разума, Торн осознает, что с ним все гораздо сложнее, чем с другими. Рашалид никогда не испытывал истинной любви. Он любил многих за свою жизнь, но до сих пор никто не стал для него тем самым огнем, который никогда не перестанет гореть внутри.

Она отпускает его руку, смущенная и неуверенная. Брат только кисло улыбается ей – он прекрасно знал, что она ничего не найдет.

– Прости. Я совершенно пустой в этом плане.

– Нет… нет, что ты, – она качает головой. Ее брат эмоционален, горяч. Должно сработать что-то, кроме истинной любви – в конце концов, нет полной уверенности, что пламенная любовь Ульнишарры к своей пленнице – та самая истинная, что Киранн питал к своей потерянной Силерине. – Просто думай о нем. О том, насколько это для него важно. Насколько необходимо сделать то, что мы собираемся.

Он горько усмехается, и Торн вновь берет его за руку, чтобы дать знать то, что не должны слышать Киранн и Ульни.

Туиренн собирается пожертвовать собой, и ничто не способно это изменить. Бесконечно дорогой друг с ними ненадолго, и его оставшееся время не должно быть омрачено страданием по тем, кого он не смог защитить.

Рашалид отвечает на ее взгляд и все понимает. Когда они размыкают контакт, он серьезно кивает и принимает эти чувства.

– Я готов.

Торн кивает и отступает на шаг.

– Значит, пора начинать. Мы вырежем каждый из глаз, сколько бы их ни было. Я буду рядом, чтобы утащить вас за собой, если Глаав захватит кого-то из вас. Мы прикончим его и отомстим за всех, кого он заманил в свою прожорливую бездну.

Киранн подкидывает свой клинок и ловко перехватывает его за рукоять. Он снова беззаботно-веселый.

– Веди, Торн Иннуада.

Вкрадчивое влияние Глаава начинает скрестись на задворках сознания гораздо раньше, чем лес отображает первые признаки его присутствия. Ульни и Киранн группируются, их еще пока тусклый свет переплетается и становится плотнее. Торн ощущает, как чуждые шепотки пытаются сместить ее интересы и желания, понимает, что ее полукровный разум слабее сознания чистого тене. Она заворачивается в оттенки реальности тоньше вуали, и сразу же все звуки, и реальные, и внушенные, меркнут перед ее собственной целеустремленностью.

Они минуют выступившие на поверхности кости, переходят выше, сменяя землю на крепкие ветви старых деревьев. Не касаются стволов, перепрыгивают совершенно бесшумно, пряча свое присутствие столько, сколько возможно.