Лаэтэ – Витражи резных сердец (страница 75)
Киранн был прав, она выдала свое умение владеть клинками и танцами реликтов. Притворяться слабее, чем она есть, уже не имеет смысла. Но она учла это, как учла и страхи Алескатта, и косые взгляды Клыков Айтуэти. Она сыграет иначе.
Уверенная, многозначительная улыбка расцветает на губах Торн, когда она без страха встречает взгляд противника. Ее боялись, потому что она такая же, как и Туиренн. Пусть теперь в их сердцах появится новый страх.
Страх, что она знает обо всем. Что ее невозможно загнать в тупик, что она может переиграть реликтов в их же игре.
Пусть думают, что хотят. Пусть позволят своей фантазии разрушить их уверенность, задавив нерешительностью и сомнениями эмпатичного Ларикетта.
Стоит раздаться мелодичному перезвону хрусталя, начинающему дуэль, как Торн уходит в сторону, выдерживая дистанцию. Ей нужно понять, что Ларикетт представляет из себя, как он понимает свой кинжал.
Он понимает его хорошо.
Дуэль на кости для него естественна и привычна. Он танцует с Торн, с легкостью выдерживая контакт, и ее окатывает ощущением его близости. Он горячий, раскаленный и прекрасный, двигается так быстро, что успевает нападать отовсюду. Словно его руки обнимают Торн, словно он умудряется прижимать ее к себе лицом к лицу одновременно с тем, как пристраивается сзади, и это выводит ее из себя.
И она готова к этому.
Одного имени достаточно, чтобы выпустить наружу воспоминания, втравленные в сознание так глубоко, что стереть их не получится никогда и ни у кого. В ее сердце разливаются жестокие, пугающие цвета пережитого ужаса, которые ничто не сможет собой заменить.
Выйдя на ту чувственность, когда она почти ощущает себя одним целым с Ларикеттом, Торн воскрешает в своей памяти то самое, одно-единственное имя: Ашберрад.
Ужас, сковывающий ее от мысли о темных лесах. Страх от чужих шепотков за спиной: чудовища не оставили от ее матери ничего и выбросили умирать.
Его пальцы, впивающиеся в ее ребра на Ночи звездопада, и накатывающая с этим паника – безвыходность, отчаяние, ощущение собственного бессилия.
Его клыки в ее шее, его губы на ее коже, подбирающаяся к горлу тошнота. Торн мутит по-настоящему, и она едва удерживает расстояние, успев вовремя не дать себе отпрыгнуть. Пусть, пусть чувствует все это.
Ларикетт запинается. Его глаза широко распахнуты. Торн фокусируется на его белых локонах и вспоминает, как светлые волосы Ашберрада закрыли ее от всего мира, когда его тело… его тяжесть прижала ее к полу дома Иннуада. Когда он… когда он упирался в нее своим…
Она ощущает себя грязной, мерзкой, покрытой липкой коркой. Ее бьет дрожь, глаза жжет от обжигающих слез. Едва не исполнившийся кошмар.
Она заставляет себя не просто вспомнить, но заново прочувствовать, как колено Ашберрада размыкает ее ноги, и к горлу подкатывает тошнота. Ей кажется, что ее вырвет прямо сейчас, и она подается вперед, накрывая Ларикетта этим ощущением и лишь прикрываясь намерением увести его клинок в сторону.
Его лицо кривится, он мотает головой, но отражает ее удар. Торн скрещивает с ним клинки, кость к кости, теснит его на пределе собственных физических сил, и вместе с тем с головой ныряет в воспоминание обо всем том, чем был Ашберрад. О том, какие намерения и какие желания он влил в ее сознание, выжигая там свое имя, оскверняя ее и оставляя навсегда травмированной.
Ларикетт хватает ртом воздух, уступает на шаг, и тогда Торн толкает его, клинком о клинок. Викториан содрогается всем телом, пропускает удар и разрывает контакт, так сильно отбегая прочь, что врезается в колонну. Трещины идут по стеклу, как, бывает, трескается лед на озерах при наступлении первого тепла.
«Сдался!» – ошарашенно звучит отовсюду. Ларикетт кажется не менее удивленным, чем все остальные. Он глупо смотрит на свой нож, на пол вокруг, на Торн – и вдруг дергается в сторону, скрывая одолевшие его эмоции, отвращение и ужас.
Реликты – это эмоции. И если саму Торн эти чувства душили едва ли не физически, то с чувствительным викторианом они должны были сделать что-то воистину страшное.
Она едва находит в себе силы, чтобы поднять взгляд. Ее трясет, ее тошнит, ей срочно нужно отмыться, сбежать прочь, но она заставляет себя вскинуть подбородок и устремить прямой, непоколебимый взгляд на Айтуэти.
Ее черные глаза горят злобой, неверием. И, не отводя взгляда от этих бездн ненависти, Торн нарочито медленно, нагло склоняется в цирковом реверансе артиста.
– Тебя удовлетворяет вердикт кости, лорд Айтуэти?
Она не знает, откуда у нее силы на эту дерзость. Она чувствует на себе взгляды всех в этом зале, но не отвлекается, не разрывает контакта. Айтуэти шумно выдыхает, ноздри ее маленького аккуратного носа раздуваются в гневе, и она кривится, через силу произнося:
– Победа за тобой, полукровка Иннуада. Мальчик твой. Забирай его и убирайся.
Прежде, чем Торн успевает ответить, Эрратт Туиренн плавным движением вступает на дуэльную площадку зала и с улыбкой складывает ладони вместе, прежде чем чуть склонить голову и заметить:
– Кажется, в условии было что-то про то, что Ларикетт должен исцелить пленника моей Иннуада, не так ли? Уверен, ты просто не успела этого сказать, Айтуэти… а вовсе не пыталась уйти от собственного слова.
Она переводит взгляд на Туиренна, взгляд испепеляющий и полный ненависти, но его это не трогает. Он кажется мирным и даже игривым, будто бы интересная дуэль приподняла ему настроение, не более, но Торн готова поклясться, что он с легкостью сожмет шею Айтуэти и ткнет ее носом в пол, если она не выполнит условий. Унизит в собственном доме.
Айтуэти позвала сюда всех тене своего Двора. И все они сейчас понимают, как легко от их лорда может не остаться ровным счетом ничего.
Больше дырявых монет в копилку страха перед Эрраттом Туиренном.
– Он исцелит мальчишку, – цедит Айтуэти спустя паузу. Затем ее гневный взгляд устремляется к толпе молчаливых Клыков, и она скалится на них: – Расходитесь! Никаких больше представлений!
Торн облегченно выдыхает. На деревянных ногах она разворачивается и направляется к своим. Ее все еще трясет от омерзения, и она чувствует подкативший к горлу ком, когда встречается взглядом с Рашалидом.
Он… слишком похож на их общего отца. Она не хочет его видеть. Не сейчас, только не сейчас. Но она должна быть стойкой, не показывать, как надломил ее этот поединок. Если бы не защита, доступная только Аелисару и ей, чувства и свечение выдали бы ее полностью.
Раш предусмотрительно отступает на шаг, давая ей необходимое личное пространство. Его голос почти невозможно расслышать в шуме сердитых Клыков, но брат говорит для нее, а потому она различает каждое слово:
– Прими ванну. Съешь что-нибудь, потом пусть тебя вырвет. Сразу станет легче. Я знаю, поверь.
– Спасибо, – произносит она одними губами, не отрывая взгляда от зала. Она знает, что Раш понял бы и без слов.
Одной ванны недостаточно. Торн отмокает, потом через силу давится едой, не чувствуя вкуса. Ей не нужно стараться, чтобы ее вырвало, и некоторое время она теряется в одолевающих ее спазмах. Как только возвращается хотя бы крупица сил, она погружается в глубокую ванну, позволяя воде сомкнуться над головой, и держится за реальный мир, ограничивает себя, пока легкие не начинают гореть. Ей все еще мерзко, словно ее переполняет изнутри отвратительная суть Ашберрада, и она заставляет себя есть снова. Когда ее тошнит во второй раз, долго и болезненно, приходит и слабое облегчение.
Она бесконечно долго сидит под горячей водой, смывая с себя все несуществующие следы и отпечатки. С каждым днем в темных дворах росла ее чувствительность, ее эгидианская суть высвобождалась, и теперь это бьет в тысячу раз больнее, чем она ожидала. Кажется, отмыться от воскрешенных в памяти ощущений невозможно, что, даже если она сотрет кожу, сотрет себя до самой кости, следы прикосновений и намерений Ашберрада будут продолжать гореть.
Она не знает, сколько проходит времени, прежде чем ей удается взять себя в руки и прекратить. Ее кожа болит, и она погружается в воду, снова скрываясь и лишая себя воздуха. «
Только ощущение чужого присутствия заставляет ее вынырнуть. Она убирает с лица мокрые волосы и сразу замечает тонкую изящную фигуру Ульнишарры у двери.
– Можно? – спрашивает эгидианка с мягкой улыбкой, встряхивая копной розово-золотистых волос.
Ее присутствие неожиданно успокаивает. Торн помнит и осознает, что никто из тене не обладает половой принадлежностью в полном смысле, но отчего-то ей приятнее осознавать, что поддержать ее пришла именно девушка, а не кто-то из ребят.
Это глупо: все тене одинаково опасны. Вместе с тем, все Отголоски здесь – ее друзья. И все же…
Она кивает, и Ульни делает пару бесшумных шагов к ванне, а затем опускается на колени и окунает кончики пальцев в воду.
– Совсем остыла.
Торн моргает и переводит пустой взгляд на воду в ванной, на почти растворившуюся пену. Сколько она здесь? Вода почти что холодная.
– Я потерялась во времени. Что-то случилось?
Ульни смеется и убирает прядь волос за острое резное ухо.
– Разве ты не узнала бы первой, произойди что-то по-настоящему важное?
Этот дружеский укол почти заставляет ее покраснеть. Она отворачивается, делая вид, что ей срочно нужно перекинуть волосы с плеча на спину.