Лаэтэ – Витражи резных сердец (страница 72)
…И тогда она вспоминает. Визит к нему после того, как его вылечили от ран старшего Иннуада. Его расширенные глаза и судорожное дыхание, когда он коснулся кожи Торн. Слова Ашберрада после глотка ее крови, что он словно пьет весь мир.
У нее нет сил целого реликтового Двора, но она тоже проводник изнаночных миров в реальный. Это чувствует Аелисар, когда ему признаются в любви те, кто захлебывается его могуществом? Эту… фальшивость чувств, этот укол чужой ненастоящей любви к чему-то внутри него?..
Шаннлис снова делает шаг к ней, и Торн отшатывается еще дальше. Ей это не нужно. Не нужна чужая любовь, не нужна навязанная дружба. Не нужна эта… ложь.
Даит-аин останавливается и сцепляет пальцы рук. Его взгляд напоминает о виноватом домашнем животном, ожидающем наказания. В голосе, тем не менее, звучит железная уверенность:
– Но ведь ты могла бы. А я готов ждать. И я буду ждать, Торн, слышишь? Я терпеливый.
Отчего-то эти слова звучат еще более жутко, чем все его предыдущие странные особенности, вместе взятые. Неужели желание вновь пропускать через себя всю энергию мира настолько легко спутать с влюбленностью?..
И сколько таких людей еще будет в ее жизни, чья привязанность окажется фальшивкой?..
Внезапная мысль заставляет ее покрыться мурашками. Ее словно окатывает ледяной водой, когда она осознает одну маленькую, полузабытую деталь.
Аелисар не умел «отталкивать» свои измерения прочь ранее. Торн смогла сделать это лишь потому, что они схожи. А стал ли Туиренн «отталкивать» ее силу прочь? Заметил ли он вообще, что что-то нужно «оттолкнуть», за всей своей мощью? Что вызывает его желание прикасаться к ней?
Сколько настоящего между ними на самом деле?
Она приходит в себя, когда Шаннлис касается ее плеча, чтобы обнять. Торн стряхивает его руку и качает головой.
– Давай… давай отложим этот разговор, – «навсегда», добавляет она мысленно. Она не может лгать, но эта уловка ей удается. Ей нужно срочно избавиться от Шаннлиса, потому что подаренное им откровение занимает все ее мысли, всю душу, не дает дышать. Ей нужно побыть одной, и вместе с тем ей до смерти страшно.
Страшно, что ее догадки правдивы. Страшно от одной мысли, что Аелисар… что он…
А ведь как говорил Алескатт, дать любви прорасти глубже нужного слишком просто. И если окажется, что Аелисар лишь поглощен ощущением скользящих сквозь нее изнаночных миров, огонек ее сердца разобьется вдребезги.
Но Торн не лжет. В первую очередь самой себе. И она доберется до правды, какой бы она ни была. Уже потом… она справится с последствиями, как сможет.
Одиночество не помогает. Торн загоняет себя в тюрьму собственных страхов и тревог, мечется внутри этой самой тюрьмы, и с каждым новым ударом-догадкой ей кажется, что прутья ее темницы раскалены, оставляют ожоги в душе. Не проходят, распространяются и жгут, жгут, жгут, не давая спать.
Когда она стала такой? Что с ней не так?
Эти вопросы уже роились в ее голове, давно, когда она только попала в темный лес. Тогда она бесконечно ругала себя за то, что поступает ровно так же, как все глупые девчонки из сказок о чарующих убийцах-реликтах: не видит клыков за несравнимым слепящим очарованием.
Она бесконечно глупа, если позволила себе впустую полюбить Эрратта Туиренна лишь потому, что он дал ей имитацию взаимности. Теперь все иначе – какой бы ни оказалась правда, Торн не жалеет о любви к нему как к лорду ее Двора, не жалеет о стремлении помочь ему в его замыслах… и вместе с тем до кровоточащего сердца жалеет о его грядущей гибели.
Она наивна, если думает, что понимает его лучше всех тех, кто был до нее. Ей просто до безумия хотелось быть той, кто поможет ему вновь ощутить настоящую жизнь.
Бессонная ночь полна бессмысленной рефлексии и мучительных переживаний, которые не могут привести ни к каким выводам. Что бы она ни думала сейчас, истина остается неизменной: это его имя она шепчет на выдохе, это его белые клыки касаются ее горла в темноте воспоминаний, его голос звучит в ее голове.
Это именно к нему расцветают чувства, которые бесконечно душат ее.
Она оказывается на тренировочной поляне слишком рано. Они не оговаривали срок, но других дней до дуэли не будет, а его намерение начать тренировку она ощутит без слов и предупреждений. Она готова ждать здесь бесконечно долго, если это даст ей шанс успокоиться, подготовить себя к тренировке, но все предсказуемо оборачивается совершенно не так: она не находит себе места.
Тревога написана на ее лице и в нервно дрожащем свечении вокруг нее, когда Аелисар появляется на поляне. На мгновение Торн замирает, рассматривая его непривычный вид: расстегнутый воротник, закатанные рукава легкой рубашки, никаких перчаток. Он никогда не бывал так открыт где-либо, кроме… кроме как с ней.
Или с другими, одергивает она себя. С другими, которых было до нее так много, что она не может даже представить это число.
Туиренн вертит в пальцах костяной кинжал и останавливается невыносимо близко. Торн чувствует, как сбивается ее дыхание, и хочет отступить, но его взгляд заставляет ее замереть на месте. Даже не мысленный приказ – лишь взгляд.
Он по-птичьи наклоняет голову набок и разглядывает ее лицо, ее свет, ее нервно переплетенные пальцы, прежде чем заговорить:
– Ты так переживаешь не из-за грядущей дуэли, я уверен.
От его тихого голоса все внутри дрожит
– Нет, – даже если бы она могла лгать, в этом не было бы смысла. Заблуждаться дальше – значит причинить себе куда больше боли в будущем. Лучше узнать все сразу.
– Хочешь поговорить об этом? – тихо спрашивает он, фиксируя взгляд на ее глазах. Когда она не решается ответить, он осторожно добавляет: – Торн, ты можешь говорить со мной обо всем. Нет того, что я от тебя скрою. Нет ничего, что я не был бы готов с тобой разделить. Доверие – это выбор, помнишь? Я думал, этот выбор мы сделали вместе.
Глупо, но опять именно его слова придают ей сил. Любовь – тоже выбор. Она выбрала любить его, не надеясь на то, насколько глубоко прорастут его чувства в ответ.
Так почему же теперь она так боится? Если единственный шанс на истинную взаимность поселил в ней такую глубокую неуверенность в себе и в его чувствах, что она готова расколоться на части при малейших сомнениях, то насколько же она не верит самой себе?..
Не в силах больше выдерживать переливчатое золото его взгляда, Торн отворачивается, будто бы у фальшивого снега на поляне есть для нее ответы. Ее собственный голос предает ее и выходит сиплым, когда она бесцветно признается:
– Никогда за всю мою недолгую жизнь я не думала, что буду бояться что-то сказать. И что буду чувствовать то… что сейчас.
Аелисар терпеливо ждет ее ответа, не разрывая эту возмутительно маленькую дистанцию. Ей кажется, что еще немного, и тепло его тела окутает ее целиком, и это вновь норовит отвлечь ее, пустить мысли не в то русло.
Они и вправду могут говорить обо всем. Говорили раньше, забывая о чудовищной разнице в возрасте. Эти разговоры поглощали их, душили до немоты, когда они готовы были продолжать, даже если бы закончилось все время мира. Неважно, о чем они говорили, им всегда было недостаточно.
– Я… не уверена, насколько это важно сейчас, но…
– Если ты не веришь в то, насколько для меня важно все, что тебя тревожит, то вот тебе аргумент: твоя тревожность разрушит всю нашу тренировку, у тебя ничего не получится, ты проиграешь дуэль, и чтобы не отдавать тебя, я перережу весь Двор Клыков. А поскольку ты не хочешь, чтобы мои переговоры провалились – по твоим же словам – тебе будет гораздо более стыдно, чем признаваться мне в чем-то сейчас.
Она не сдерживается и смеется, и этого достаточно, чтобы растопить часть сковывающего ее льда. Она встречается с Аелисаром взглядом и выпаливает, пока страх не поглотил ее вновь:
– Что ты чувствуешь, прикасаясь ко мне?..
Кажется, она застала его врасплох. Она еще не видела Эрратта Туиренна настолько озадаченным и искренне удивленным. С мгновение он молчит, оглядывая ее с почти ощутимым неверием, а когда отвечает, его первые слова медленные и полные искреннего непонимания:
– Ты… не говори мне, что ты не знаешь, Торн. Ты просто хочешь услышать это вслух?.. хорошо, я скажу. Я чувствую, как мое сердце оживает вновь. Чувствую себя настоящим, существующим, забываю о том, как бесконечно долго был призраком с долгом вместо души. Забываю об отчаянии, об одиночестве. Чувствую, что не жил до тебя. Чувствую желание, сжигающее меня до корней – желание прикасаться к тебе, к твоей коже, желание исполнить любое твое желание и помочь тебе победить любой твой страх. Сгораю от нетерпения и невыносимой жажды, и это почти преступно – то, как я жажду вновь ощутить твой вкус. Чувствую, что не могу не думать о наших…
– Не… не в этом смысле! – она перебивает его, чувствуя, как жар поднимается от ее горящего сердца до щек, затем – аж до корней волос. Все внутри разгорается от мыслей, которые он вызвал своими словами, в голове все путается, дыхание сбивается.
– А, – почти разочарованно произносит Аелисар. – А я уже надеялся выбить из тебя ответное признание как плату за мое. Так в чем дело?
– В том, что… – она сглатывает, все еще красная и смущенная. – Когда я… когда кто угодно касается тебя, все твое могущество, вся твоя сила как лорда Двора, накрывает их с головой. С этим нельзя совладать, и… я знаю, как многие в твоей жизни тянулись к тебе, чтобы ощутить эту силу вновь.