Лаэтэ – Витражи резных сердец (страница 69)

– …Кость. Да. Как я не подумал.

Его тон вызывает тревожную неуверенность в ее душе. Во что она ввязалась?..

– Все настолько сложно?

– Скажем так, – Аелисар бросает на нее быстрый нечитаемый взгляд. – Ты поймешь на первом же спарринге. Я покажу тебе.

Торн немедленно соскакивает с кровати, откидывает с лица волосы.

– Ты… ты занят, я бы ни за что не просила тебя отвлекаться от переговоров. Это всего лишь дуэль, и…

– Торн, – он перебивает ее спокойным тоном, но его взгляд суровый и холодный. – Я никому другому не позволю с тобой тренироваться. Никому. Эти твои тренировки – только для меня. Хорошо?

Она ничего не осознает и неуверенно касается все еще расстегнутого ворота рубашки.

– …как скажешь. Когда ты сможешь, я буду готова.

Он кивнул.

– Скоро. Не вздумай просить никого другого. Пообещай мне.

Неуверенно хмурясь, Торн все же кивает.

– Обещаю.

XIX

Все эти дни Шаннлис не отходит от нее, как послушный пес. Его компания сперва кажется проклятьем, но вскоре Торн начинает ценить его молчаливую поддержку, его живое тепло рядом. Пусть он похож на тень своей серой чуждостью, он пришел в другой Двор, чтобы поддержать ее. Одно это делает его хорошим другом.

Она обещала Аелисару не тренироваться на кости ни с кем другим и вместо этого отрабатывает лишь стойки и отдельные движения, пытаясь привыкнуть к необходимой скорости. Шаннлис всегда помогает ей, поддерживая ее реакцию метательным оружием и собственными попытками подрезать ее или поймать. Он удивительно быстрый для даит-аин, легко играет с тенями. Однако ни разу он не соглашается ответить на вопрос об источнике своих сил.

– Научился в Бастионе, – пожимает он плечами, глядя на свои закатанные рукава. – Там чему только не научишься, Торн. Да и так ли это важно? Теперь я здесь. С тобой. И не собираюсь уходить.

Торн, как всегда, не по себе от этих слов, но она позволяет тренировкам полностью опустошить ее разум. Сейчас у нее нет времени на смутные тревоги. Час дуэли приближался. Через два дня последние из тене Двора Клыков доберутся до хрустального дворца, а сегодня Туиренн целиком поглощен беседами с приближенными Айтуэти. Его отголоски здесь, в том числе и Рашалид, который ищет взглядом Торн, но она изо всех сил старается быть незаметной и скрывается от него в белой толпе.

Айтуэти смотрит на Эрратта Туиренна недовольно, враждебно. Каждый из ее тене, кто проникается словами о богах и старых временах, о землях за пределами леса, кажется ей потерянным навсегда. Торн не нужно даже вплетаться в ее чувства эмпатически (к тому же, это было бы опасно), чтобы знать, что это так. Все эмоции Айтуэти читаются на ее прекрасном викторианском лице, и она даже не пытается их скрыть.

Ведь раньше, если верить словам Рашалида, она была настроена к Двору Отблесков и Отголосков нейтрально. Раньше она допускала, что графитно-золотой лорд прав. Что заставило ее измениться, ощетиниться? Неудавшееся покушение? Осознание того, чем Туиренн способен стать, если перейти ему дорогу?

Торн вновь ускользает с линии взгляда Рашалида и сталкивается с викторианом, следившим за ней из-за колонны несколько дней назад. Он больше не смотрит с прежней настороженностью, а вместо этого опускает голову в знаке приветствия. Его белая коса сегодня украшена маленькими жемчужинками.

Принимая его приветствие, Торн опускает голову в ответ. Она видит слабую улыбку на губах викториана и делает шаг к нему, в тень за большим троном Айтуэти.

– Ты смотришься уместно среди них и среди нас, – говорит викториан спокойно. Его взгляд на мгновение отмечает графитные одежды охотников в зале, а затем снова возвращается к Торн. – Не внешне. По внутреннему ощущению. Мы и правда твой дом.

Она не может сдержать улыбки и опускает голову, чтобы хоть как-то скрыть эмоцию. Затем протягивает викториану руку в бело-золотой перчатке.

– Торн Иннуада.

– Я знаю, – говорит он, глядя на ее руку с любопытством. Он чудовищно высок, но к росту тене она уже привыкла. – Все знают.

Он медлит еще с мгновение, и когда ситуация уже почти становится неловкой, осторожно решается ответить на рукопожатие.

– Я Алескатт. Я создаю музыкальные инструменты для праздников и для Айтуэти.

Торн едва успевает скрыть свое удивление. Во Дворе Отголосков бывали те, кто искренне наслаждался созданием музыки, но зачастую этим занимались существа леса. Запоздало она вспоминает, что другие лорды Дворов не признают неоформленные сущности из темных рощ за разумных жителей своих территорий, даже когда те носят цвета Двора.

Оторванные. Забывшие.

Она спешит отвлечься от этих мыслей.

– А я сражаюсь. Спарринги – мое основное занятие, – «пока», но этого она не говорит. Как не упоминает, что вместе с Рашалидом занимается разведкой, а вместе с Киранном и Ульнишаррой иногда помогает находить тех существ, кому нужно помочь.

Алескатт будто бы хочет что-то сказать, но в последний момент поджимает губы. Его, впрочем, выдает взгляд – быстрый, нервный, брошенный в сторону увлеченного разговором Туиренна.

– Ты… я думал, твоя основная задача – помогать Ему.

Снова. Снова этот тон, будто бы он какая-то великая сущность, совсем другой. Торн едва удерживается от того, чтобы не поморщиться.

– Я ему помогаю, да. Если это требуется. Все отголоски помогают своему лорду, Алескатт, там, откуда я родом.

– Я не о том.

Он хочет знать, любопытство прогрызает себе путь наружу так явно, что на мгновение кажется, грудь викториана что-то прорвет изнутри. Торн отступает на шаг и вскидывает подбородок, не скрывая смешка.

– Говори, раз уж начал. Давай. Не бойся полукровки, Алескатт.

Он хмурится и злится, отворачивается. Он жалеет о своих недавних словах, о том, как прошел их первый разговор. Его эмоции настолько сильны, что окутывают Торн холодом, но это чувство ей нравится. Мстительно, зло нравится.

Он долго не решается, с минуту подбирает слова. Затем, бросив неуверенный взгляд на Торн, начинает издалека:

– И ты… готова… помочь ему во всем? В чем угодно?

– Всегда, – отвечает она, едва ли не перебив Алескатта. – Каждый из нас, и я не устану это говорить, будет сражаться за него. Мы…

– Любите его, да, я понял.

Его голос выдает, что идея все еще кажется ему дурацкой, ненормальной. Но он только пожимает плечами, отбрасывая тревоги, прежде чем спокойно сказать:

– Мне кажется, что с этой любовью нужно быть осторожнее.

Торн не понимает. Поводит бровью.

– Я имею в виду… мы любим много, много раз в жизни. Наши жизни долгие, это естественно, – он снова бросает взгляд на темную фигуру Туиренна, но на этот раз не спешит отводить глаза в сторону. – Но в жизни каждого из нас существует… одна-единственная любовь, подобной которой не будет никогда. Когда она сломается, мы не потеряем способности любить вновь, сильно, искренне, но каждую минуту существования, каждую прожитую ночь мы будем осознавать, что никто никогда не окажется столь же крепко, столь же глубоко в нашей душе, как та самая истинная, единственная любовь. Ее нельзя забыть, ее нельзя пережить, и каждая новая будет казаться поверхностной в сравнении с ней.

Этот разговор не должен был так задеть Торн. Не должен был уколоть ее сердце. Она едва удерживается от того, чтобы взглянуть на Аелисара, потому что это выдало бы ее – ее тревоги, страхи, глупую, пустую надежду.

Слова Алескатта нашли свое место в ее душе. Как и всегда с истинами, открывшимися ей в темных лесах, она быстро осознает, что так и есть. Что она словно бы всегда это знала – что в ее сердце может найтись место любви не единожды, любви дружеской, сестринской, какой угодно. Но скольких бы она ни полюбила за свою жизнь, в основании ее горящего сердца есть место лишь для одной любви.

Глупо открывать сердце сейчас. Глупо, больно, опрометчиво. Туиренн никогда не сможет ответить ей взаимностью. Он живет во тьме этого мира столько лет, что невозможно сосчитать, и он должен был давно найти того или ту, кто заполнил бы его сердце.

Или кому угодно другому. Их должно было быть так много.

Ей требуется вся ее воля, чтобы отрезать эти мысли, загнать их глубоко. Горечь расцветает в груди и окрашивает черным ее язык, и она едва не морщится, когда говорит:

– И к чему мне эти откровения?

Алескатт пожимает плечами.

– Я подумал, что тебе следует знать. Вы все так легко говорите о любви к своему лорду… наверняка, кто-то да спутал ее, позволил прорасти глубже нужного. А такое существо, как Эрратт Туиренн… едва ли способно в полной мере ответить взаимностью.

Ей хочется огрызнуться, что он способен на все. Что он чувственный, прекрасный, понимающий. Вместо этого она гасит последнюю злобу и выдыхает.

– Хорошо. Я приму это к сведению. Не то чтобы это было мне нужно…

Алескатт усмехается.

– Тогда забудь. Потанцуем? Здесь чудовищно скучно, когда Айтуэти стоит в углу и ничем не управляет.

Торн думает с мгновение, глядя на его руку… и соглашается.

Музыка заходит на новый круг, и Алескатт лихим движением втаскивает ее в толпу. Его белая коса описывает круг, сверкая жемчугом в слепящих огнях хрустального зала. Собственные волосы Торн кажутся в сравнении с его куда более золотыми, чуждыми здесь, но это ей нравится. Она не хочет быть похожей на тех, кто рожден и сформирован этим Двором.

Она знает мало танцев тене, но этому ее научили в первую очередь. Они с Алескаттом описывают круг по залу, вертятся вокруг своей оси и сходятся вновь спиной к спине. Сперва ей трудно подстроиться, но она закрывает глаза и настраивается на музыку. В ее восприятии достаточно от тене, чтобы уловить течение звука, понимать этапы построения мелодии, мгновения до и мгновения после текущего момента. Новый поворот они с Алескаттом делают уже синхронно, и синхронно же отпрыгивают друг от друга, склоняясь в шутливом поклоне.