Лаэтэ – Витражи резных сердец (страница 67)

Помрачневший Шаннлис отступает на шаг. Тень на его бледном лице делает его совсем серым, выгоревшим. В белом свете хрустального дворца он вдруг кажется самой настоящей живой тенью, призраком из нерушимого древнего Города-Бастиона.

Не говоря ни слова, он выскальзывает прочь спиной вперед. Он странный, слишком странный. Но каждого жизнь ломает по-своему.

Следующие часы Торн спит, вспоминает стойки и движения, перебирает в голове, к кому может обратиться. Мысли вновь и вновь возвращаются к Рашалиду, который, как всегда, взбрыкнул, когда мог просто объяснить. Удивительно, как его друзья-охотники уживаются с его взбалмошным характером.

Не найдя иных вариантов, Торн решает, что уж если брат не согласен тренировать ее, то пусть подскажет того, кто сможет. Собрав клинки и убедившись, что не ощущает рядом чужаков, она выскальзывает из комнаты и исчезает в полупрозрачных переходах из света и хрусталя.

Ей приходится потрудиться, чтобы уловить нить души Рашалида. Он расслабленно проводит время на дальней поляне, в глубине спускающихся до земли белых крон плачущих снегом ив. С ним рядом много тепла, блаженства, напряженного удовольствия и… страха?

Торн запинается. Страх, она не может ошибаться – это липкое чувство ни с чем не спутать, удушающее, холодное и мерзкое. За удушающим страхом она не сразу чувствует узнаваемую горечь физической боли и солоноватую – пролитых слез.

Что… что происходит?

Ускорившись, она влетает под кроны ив. Влетает – и замирает, распахнув глаза в ужасе.

Рашалид здесь, вместе с парочкой грискорнцев из Двора Клыков. На коленях у Рашалида лежит слабая девушка даит-аин, худая и совершенно обнаженная. Она изогнулась в напряжении, белые слезы заливают ее искаженное болью лицо, в то время как Раш не спеша тянет кровь из ее бедра. Другая ее нога закинута ему на плечо, его рука гладит девушку по груди, но, когда нужно, он царапает ее, заставляя изогнуться сильнее.

Другие тене здесь пьют своих жертв. Некоторые уже обмякли, другие сопротивляются. Один юноша стонет так громко, будто происходящее доставляет ему безумное удовольствие.

Торн не понимает. Она в ужасе, в растерянности, не знает, как реагировать. Невольно, она встречается взглядом с девушкой на коленях у Рашалида, и та шепчет одними губами: «Помогите».

Торн задыхается от возмущения – и в следующее мгновение выхватывает клинок и рассекает Рашалиду плечо.

Он вскрикивает и отпускает девушку, та, всхлипывая, пытается собраться и убежать. Брат пытается снова поймать ее и вернуть, но Торн со всей силы залепляет ему пощечину. Остальные тене отвлекаются от своей добычи, увлеченные представлением.

Раш оборачивается к Торн в сияющем возмущении, но не успевает ничего сказать, потому что она снова бьет его по измазанному белой кровью лицу и кричит:

– Да как ты смеешь?!

Он вспыхивает, вскакивает на ноги.

– Не твое дело, Торн! Я ее поймал, она моя!

Торн отшатывается. Сердце колет так, будто бы слова Рашалида были стилетом, пронзившим ее насквозь. Боль, должно быть, отражается на ее лице, потому что свечение его гнева угасает, и он непонимающе хмурится.

– Да что на тебя нашло?.. Я не собирался высасывать ее досуха. Я поймал ее, и…

– И она – твоя добыча и развлечение?!

– Ну да, а что… – он запинается. Запинается и осознает. Выражение его лица меняется, он протягивает к Торн руку, но она отшатывается. Брат немедленно отдергивает руку обратно. – Боги. Боги, прости, Торн. Я забыл, что ты полукровка. Я забыл, что ты… прости. Прости меня, для тебя эта тема…

– Да при чем тут я, Раш?! – она не сразу осознает, что по ее лицу текут горячие, обжигающие слезы, а ее свечение колеблется. – Ты столько говорил, как ненавидишь Ашберрада. Столько говорил, что не такой, что презираешь свою связь с ним. И что? Она плакала, она просила помощи, а ты…

Рашалид бледнеет. Отступает.

– Я – не Ашберрад. Я не собирался…

– Может, ты и не Ашберрад, но ты недалеко от него ушел. Ты такой же насильник, просто в другом смысле.

Она отступает, отворачиваются. Слезы мешают ей видеть, боль мешает ей дышать.

Она… она так любила Рашалида. Она так любит его, даже сейчас. Любит – а он…

Его гнев обжигает ее со спины, когда он кричит:

– Ты прекрасно знала, какие мы! Моя природа ничем не отличается, и я…

– И ты – то, что неправильно с нашим народом, – шепчет она. Рашалид слышит ее, но сейчас это уже неважно. Она знает, что он дернулся как от удара, и что эти слова ранили его куда сильнее пощечины.

Она выскальзывает из-за ив, исчезает в темноте планов, чтобы не дать брату поймать себя. Слезы душат ее, сердце хочет разорваться, и она бежит прочь, чтобы забиться в темный угол, чтобы спрятаться, исчезнуть.

Она даже не осознает, что проскользнуло в ее словах. Как легко она сказала «с нашим народом».

Но это и правда ее народ, а она – его часть. И она сделает все, чтобы помочь Аелисару спасти их.

XVIII

Бесконечная боль буравит ее острой спиралью, просверливает себе путь от сердца до самой души. Разрастаясь темными ветками, она рябью идет по глубинной темноте изнаночных миров, и те отзываются тревожными метаморфозами. Чернота расцвечивается кляксами золотой крови, будто бы душа Торн ранена физически, и прямо на бегу она проваливается внутрь солоноватого моря собственных крови и слез. Пытаясь хвататься за что-то, она вытягивает руки вверх, но у нее больше нет пальцев, а все ее конечности – маленькие стебельки-ножки мотылька. Последним рывком Торн пытается поднять себя с опасной глубины, пока снова не начнет забываться и растворяться, но ее полупрозрачные крылышки намокли и неспособны поднять ее. Золотые потоки затекают в рот, и она хватает несуществующий воздух, прежде чем погрузиться с головой.

Собственные волосы окутывают пространство белым сиянием, и в этом свете она собирается с силами. Ныряет еще глубже, падает с небес и выворачивает горизонт наизнанку. Вода-слезы становится тонкой пленкой потолка, а сама она падает в бесконечную черноту, прямо к сияющим звездам. Сознание крошится на крупицы и искры, и она цепляется за него из последних сил. Цепляется за самое дорогое.

Она – Торн. Она – полукровка, ее место, ее душа – во Дворе Отголосков. Она должна спасти караван от своей ошибки, а Молли – от чудовища.

Она падает все дальше, а звезды все не приближаются. Мир вокруг перестает помогать ей держать форму, и ей кажется, что она вот-вот взорвется, распадется на мириады частиц, которые всегда, до скончания веков, будут двигаться прочь друг от друга, расширяясь в безграничном пространстве между мирами.

Но на сколько пылинок бы ее не расщепило, ее душа будет жива. А в ее душе всегда будет гореть огонек. Ее доверие, ее любовь.

В последний раз она смотрит на точку сверкающей воды, что осталась внизу, и вспоминает переливчатое золото, роднее которого больше ничего нет. Собравшись с последними силами, она переворачивается и взмахивает крылышками мотылька, которые теперь являются самой ее сутью, и устремляется обратно.

Поверхность воды встречает ее золотом, но Торн пролетает стрелой и выныривает с другой стороны безумным прыжком в черноту. Приобретают очертания полосы стекла впереди, и вот она снова лишена крыльев и напоминает себя, когда приземляется на пружиняще-бесцветные полы хрустального дворца.

Она не успевает сосредоточиться, когда чужая рука хватает ее запястье, а другая обнимает ее талию и грубо дергает, вырывая из изнаночного мира в реальный, холодный и чуждый мир Двора Клыков.

Торн по инерции пробегает пару шагов, но новое касание – мягкое, беспокойное – останавливает ее, и Аелисар с легкостью разворачивает ее к себе, касается ее лица и с тревогой заглядывает в глаза.

– Что случилось?! – в его голосе – тревога, в его голосе – страх. Ей кажется, что его слова кровоточили бы, если бы могли.

Может, там, в тех слоях, это было бы осуществимо.

Торн не может отвести взгляда от его взволнованного лица. Столько живых эмоций, столько настоящих переживаний. Он прекрасен живым, даже если эта красота горчит.

– Почему ты молчишь?.. Торн, в чем дело? Я чуть не задохнулся от твоей боли. Чуть не…

– …Ты бросил все, чтобы вытащить меня?.. – она должна сказать, что это неправильно. Что никакие ее переживания не должны мешать его планам, что она здесь, чтобы помогать, а не разрушать. Но вместо этого она пьет его тревогу и страх, и ее сердце сияет от невыразимых чувств, которым в нем не хватает места.

Туиренн поджимает губы и отпускает ее, отступает на шаг.

– Ты сама с этим справилась. Вытащила себя. Но я ведь просил тебя, Торн. Я тысячу раз просил тебя быть осторожнее, а ты вновь и вновь сбегаешь слишком глубоко под властью эмоций. Мне нужно приказать тебе, чтобы ты не делала все наоборот?..

Торн отшатывается, и дистанция между ними становится еще больше. У нее не хватает сил на злость после Рашалида, но отголосок гнева все равно не скрыть.

– Хорошее же получится доверие, если ты начнешь мне приказывать, Туиренн.

Он вспыхивает сам, темнотой и черными перьями, и в один шаг сокращает дистанцию между ними, не дав ей времени опомниться. Он хватает ее за высокий воротник белоснежных одежд, его ловкие пальцы в черных перчатках расстегивают и расшнуровывают ее застежки, и Торн внезапно не знает, что ей делать.

Дыхание сбивается, она хочет отступить, но не находит сил. Она горит. Пытается перехватить его руки, но он стряхивает их без особых усилий и одним взглядом заставляет ее не двигаться. Она вспыхивает, когда он рывком сдергивает ее рубашку, оголяя плечи полностью, и тогда отступает прочь.