Лаэтэ – Витражи резных сердец (страница 66)
Рашалид вспыхивает только ярче.
– С ума сошла?! Нет, я же сказал!
Злость окутывает ее покрывалом сияющего огня. Она выпаливает:
– Да почему, Раш?! Почему ты не можешь…
– Потому что я твой брат, тупая ты голова! – вскрикивает он… и исчезает, оставив после себя лишь золотых бабочек и Торн в полной и совершенной растерянности.
Самостоятельные попытки отработать движения кажутся ей бессмысленными. Она прилежно повторяет все, что показал Рашалид, раз за разом восстанавливая в памяти визуальные образы и все, что успело уловить ее обостренное чутье, но чем больше она старается, тем глупее себя чувствует. Все эти прыжки и увороты не имеют смысла без партнера в прочих видах реликтовых дуэлей, так разве же кость не должна требовать даже большего? Если дуэли на костяных клинках – самое сложное из танцев-игр тене, то как мог Раш оставить ее постигать все в одиночку?..
Когда раздражение и чувство собственного бессилия уже не удается удержать в узде, Торн вздыхает и опускается на снег прямо у белого ивового ствола. Руки в тонких белых перчатках закрывают лицо, затем она зачесывает назад выскользнувшие из высоких узлов пряди. Все начинает раздражать ее сейчас, и она зло пинает кинжал брата прочь, а затем дерганым движением распускает волосы. Пряди пушатся и ложатся на плечи.
С мгновение она смотрит на переливы жемчужного и золотого. Кажется, что те безжизненные сухие белые волосы, которые были у нее в караване, принадлежали кому-то другому. Какой-то другой девчонке, не знающей своего места, не осознающей своей природы.
Но эти слова тоже были бы ложью, ложью самой себе. Никакие из случившихся с ней перемен не изменили ее природы. Она всегда была такой, всего лишь не на своем месте. Шипом среди листьев, не созданным быть мягким. И ей нужно было лишь увидеть истинную розу, чтобы это осознать.
Тогда, в караване – словно в другой жизни – она не понимала, что с собой делать. Здесь же она обрела семью, дом, привязанность… многое другое, о чем она боялась и думать, словно, облекая эти догадки в слова даже мысленно, она могла спугнуть их.
Но, даже отметая прочь мечты и робкие надежды на… что-то, она четко осознает одно: ее место – здесь, и она не собирается так просто сдаваться. С помощью Рашалида или нет, она овладеет костяным кинжалом.
Она вскакивает со снега, хватает клинок и прячет его на перевязи между своих кинжалов. План действий лихорадочно складывается в ее сознании, пока она поднимается по хрустальным ступеням обратно во дворец. Ей нужен кто-то, кто достаточно хорошо знаком с искусством дуэлей-игр. Дуэлироваться любят практически все тене, однако далеко не каждый делает это ради победы. Большинство – например, Киранн – предпочитают дуэли как одну из форм увлекательной прелюдии. Это ей не подходит.
Кто из охотников, присоединившихся к гонке, хорошо владеет клинками и готов показать ей лишь необходимое? Она перебирает имена, вспоминает, с кем схватывалась на тренировочной поляне Рашалида. Эллиш не отправился с ними, а его самообладание было бы кстати. Силаранн здесь, грискорнец с поразительной грацией, но он не кажется ей достаточно надежным, чтобы к нему обратиться. Что, если…
Ее размышления сбиваются, когда она ловит на себе взгляд. Колонна из белого мрамора не скрывает утонченную фигуру незнакомого беловолосого викториана с цветками вистерий в толстой косе. Он смотрит на Торн с голодным интересом и нерешительностью того, кто боится наказания. Угадать его мысли несложно. Для него Торн – полукровка, отброс, игрушка.
Она помнит, что жертвы должны опускать взгляд, чтобы не спровоцировать реликта. Но еще важнее то, что она помнит – она больше не жертва. Она – Иннуада. Она – отголосок Эрратта Туиренна.
Торн отвечает на его взгляд и с удивлением понимает, что не чувствует больше страха. Тене перестали казаться ей воплощением страшных сказок, и она даже не уверена, когда эта перемена произошла с ней. Они всегда будут бесконечно красивы, волшебны, чарующи и пугающи, но вместе с тем – близки. Потому что она есть и всегда была такой же, как они.
Викториан теряется. Злится. Дергается, будто готовый броситься на нее, и Торн позволяет себе проскользнуть в верхние слабые слои тонких планов, готовая в любой момент ускользать от чужих когтей и зубов. Вид черных прожилок на ее лице, таких же, что и у страшного Эрратта Туиренна, заставляет викториана викторианина отшатнуться и отойти на шаг от колонны.
– Ты не боишься, полукровка? – кажется, он сам не знает, зачем задал этот вопрос. Его низкий голос эхом отдается в костях Торн, и она вскидывает подбородок.
– А ты не боишься, викториан?
Он теряется вновь. Перед ним наглость, и в то же время он понимает, что у ее слов есть вес.
– Почему… – его раздвоенный язык на мгновение скользит по губам, затем он хмурится. – Почему ты не… почему тебя…
– Почему меня не съели? – она поводит бровью. Викториан искренне не понимает, она готова в этом поклясться. – Потому что я – часть своего Двора. Как любой тене, любой даит-аин, и любое порождение леса. Эрратт Туиренн не видит разницы между своими Отблесками и Отголосками.
Викториан облизывает губы вновь.
– И ты не боишься его? Это порождение…
– Я люблю его, – отвечает она, осознавая эту простую истину. Как и каждое дитя Двора, она любит своего Лорда.
Как и говорила когда-то Амиша. Но кое-чего Амиша никогда не понимала и не поймет. У любви есть оттенки. У любви есть разные формы.
Аелисар говорил, что доверие – это выбор. Тогда, разбитый и опустошенный предательством Касклетары, потерянный в своей разбитой спальне, он говорил, что принял это решение сознательно – быть слепым по отношению к ней.
Но теперь Торн знала одно. Как и доверие, любовь – это тоже выбор. И она сознательно выбрала любить Эрратта Туиренна даже до того, как утонула в его прикосновениях.
Любить его без тяжести любви к нему. Любить его самого, пока естественным цветом расплетается любовь к нему-лорду. Это ее выбор. Выбор, о котором она никогда не пожалеет.
Как бы больно ни было потом. Как бы больно ни было понимать, что все это временно.
Викториан наклоняет голову набок. Смотрит на нее пустым взглядом, будто не понимает, о чем она вообще говорит.
– Ты не любишь Айтуэти? – она осознает ответ на этот вопрос даже до того, как тене успевает среагировать. Конечно, он не любит ее. Он не чувствует единения, он никогда не сплетался душой с той, кто должна быть сердцем этой белоснежной земли.
Они… они все забыли. Вот о чем говорил Аелисар. Оторванные, чуждые, потерянные в пустоте огоньки. Обреченные угасать, замыкаться, терять тонкость своего восприятия. Приговоренные.
Она судорожно выдыхает и спешит прочь в поисках своей комнаты. Викториан так и смотрит ей вслед, и она знает – он не понял ничего из их разговора.
Шаннлис ждет ее в комнате, как послушный ручной пес. Торн не хочет видеть его сейчас, не может видеть. Разум отказывается подсказывать, как можно выпроводить его, и она отворачивается от внимательного взгляда чужих черных глаз, когда возвращается к себе.
Он бесшумно идет следом, не реагируя, когда она скидывает перевязь с оружием и тянется к кувшину с водой. В этом Дворе совсем другая вода. Холодная и словно бы медленная, она обволакивает все внутри и забирает с собой любой вкус. Дома – во Дворе Отголосков – вода искрится и опьяняет, напоминая пойманный кем-то смех. Торн понимает, что хочет вернуться.
– Я могу остаться у тебя? – голос Шаннлиса возвращает ее в реальность. Даит-аин невозможно близко, смотрит ей в лицо с голодным вниманием. – Я лишний здесь. Думаю, мне нужно спрятаться… и я
Она не спешит отвечать, по-новому разглядывая его лицо. Он привлекателен, как любой даит-аин. Реальной красотой, не диковато-невероятной, как все тене. Возможно, раньше он мог бы ей понравиться. Кажется, именно этого он и хочет, глядя на нее этими тоскливо-выискивающими глазами.
Но все это не имеет больше значения. Никто не имеет больше значения в этом смысле, кроме вечно грустного и обреченного графитно-золотого принца темных лесов. Торн осознает, мысленно кричит себе: она должна возвести в душе нерушимую стену, создать непробиваемую защиту своему увитому терниями сердцу. Защиту от боли, что ее ждет.
Все было в тысячу раз проще, когда значило меньше.
– Никто не съест тебя здесь, Шаннлис. – Она поражается тому, насколько спокойно и вместе с тем холодно звучит ее собственный голос. Но ей не нужна его компания. Ничья компания, кроме… – Ты здесь вместе с нами, так что ты в безопасности.
– Но… – он сглатывает и подается вперед. В его взгляде отчаяние. – Я пошел сюда за тобой. Как ты не понимаешь? Я всегда пойду за тобой. Хочу быть с тобой. Ты – мое спасение, Торн, ты…
Она прикрывает глаза и отрешается от его слов. Насколько ужасно будет, если она просто выскользнет из этой реальности, неглубоко и быстро, и сбежит прочь?
Но она не может бежать. Бегство не решает проблем. Никогда не решало.
Торн открывает глаза, и Шаннлис запинается на полуслове, увидев что-то в ее взгляде.
– Здесь есть комнаты, Шаннлис. И ты – часть группы. Не переживай и найди себе уголок. А мне… нужно отдохнуть.
Она не искала отдыха. Ей нужно было подумать, найти выход из ситуации с ритуальной дуэлью. Однако этого она говорить не собирается.