Лаэтэ – Витражи резных сердец (страница 63)
Первая жертва.
Что-то колет в душе Торн, тревога, чувство вины, но она забивает это чувство глубоко внутрь. Она здесь ради Молли, и эти даит-аин готовы были измываться над ним, потому что считали своей добычей. Пусть они сами побудут чьим-то трофеем.
Туиренн срывает ее с земли вновь, и она едва поспевает за его бегом. В стороне она видит, как Рашалид пробуждает к жизни темные цветы, и те разгораются белым и золотым. Дикая нечисть Дворов, которую так презирают другие тене, просыпается и жаждет жизни.
Весь темный континент мог бы цвести этой хищной жизнью, если бы только Туиренн и те, кто разделяют его стремления, имели на руках больше силы. И он мог все исправить.
Ценой своей жизни.
Торн сжимает его руку чуть крепче, и на мгновение он оборачивается к ней с лукавой улыбкой. Сердце пропускает удар от того, каким взглядом он на нее смотрит, и Торн позволяет ему увлечь ее за собой в вихрь теней.
Мимо проносится чей-то чужой силуэт, а за ним с хохотом бежит Ульнишарра, с кровью на клинках и клыках. Она нашла свое веселье.
Туиренн прижимает Торн к себе, они взмывают вверх, к белым кронам ив, теряются внутри. Тене, чей дом они осквернили, бросаются врассыпную от чудовищного лорда Отголосков, и Аелисар клацает клыками над ухом у одного особенно юного эгидианца. Тот бросается прочь, но натыкается на Торн, и в его взгляде… страх.
Но куда больше ее пугает чувство внутри нее самой. Азарт. Голод. Желание. Она видит чужой ужас и хочет разжечь его как костер, распалить до настоящего пожара, способного спалить Двор Клыков дотла.
Это неправильно. Она не такая, она всегда была против этого, именно поэтому она здесь – за Молли, спасти его от подобного, от…
Эгидианец хватается за оружие, и она реагирует быстрее, чем успевает подумать. Выхватывает пепельный клинок, царапает запястье реликта, наставляет острие на его лицо. Он отшатывается, налетает прямиком на Туиренна, и тот вонзает клыки в его шею.
Торн смотрит как завороженная, как эгидианец прикрывает глаза, как тяжело дышит, стонет от накрывающего его ощущения могущества. Когда Туиренн отпускает его, тене опадает вниз мертвым грузом, сквозь листву и на траву далеко внизу. Торн едва успевает проследить за ним взглядом, как холодная кожа черных перчаток снова касается ее лица, и Аелисар притягивает ее к себе для нового поцелуя.
В этот раз она готова, и планы исчезают, словно их и не было. Она ощущает вкус чужой сладкой крови на губах, крови, которой Аелисар делится с ней. Позволяет их телам соприкоснуться полностью, открывается его поцелую, вновь ощущает его длинный язык, и в этот раз не теряется. Азарт дикого гона наполняет ее целиком, и она целует Аелисара так уверенно, будто бы нет и не может быть ничего естественнее. Чужая кровь на их губах опьяняет ее.
Аелисар отстраняется и смеется, снова увлекая ее вверх. Они скачут по белым ивовым кронам, срывают редких тене с места, заставляя пугливо разбегаться. Белый Двор колеблется в своих цветах, тут и там мерцая редкими золотыми искрами, будто сама земля желала сменить свой цвет.
Они выпадают на белую вымощенную дорожку, Аелисар пробегает несколько шагов и увлекает Торн за собой. У них обоих – белые листочки в волосах и белая кровь на губах, но Торн плевать. Она никогда не ощущала ничего подобного ранее.
Чистый восторг погони.
Следом из золотых огней формируется Рашалид, внимательный и строгий. Остальные догоняют их, смеясь, таща за собой пленников-игрушки, и Торн ощущает укол стыда где-то в глубине души.
Что она делает?..
– Что вы делаете?!
Словно читая ее мысли, в их охваченный азартом отряд врывается белая фигура. Ее кожа смуглая, волосы цвета северного снега коротко острижены, и только одна короткая косичка у лица, украшенная бусинами, достает до подбородка. Торн уже видела эту викторианку на злополучном приеме, где все пошло прахом.
Она была роскошна тогда, она роскошна сейчас. Айтуэти, лорд Двора Клыков, затмевает свою свиту, которую Торн даже не сразу замечает. На нее невозможно не смотреть, даже зная, сколько презрения скрывается в глубинах раскосых черных глаз.
– Айтуэти! – Туиренн оборачивается к ней, встрепанный и испачканный кровью ее подданного. Он сделал это специально, осознает Торн. Он все делает с умыслом. – Ты все же еще жива. Я полагал, что отсутствие ответа на мои предложения значит, что ты как минимум решила уснуть лет на сто.
Гнев отражается на прекрасном лице. Кулаки Айтуэти крепко сжаты, а от ее гнева белый свет ивовых крон дрожит.
– Как. Смеешь ты. Охотиться на моей территории?
– Прости, пришлось пригласить себя самостоятельно, – Туиренн склоняет голову набок, уверенный и спокойный. Кое-кто из свиты викторианки не в силах скрыть страха. – Все было бы куда более… как ты это предпочитаешь называть, «цивилизованно»?.. как в светлых землях, ответь ты мне вовремя.
Айтуэти вскидывает голову. Ей не скрыть отвращения, с которым она смотрит на белую кровь на губах Торн.
– Что тебе нужно? Ты ничего не делаешь просто так, Эрратт Туиренн.
Он бросает беглый взгляд на пленников в хвосте отряда своих охотников.
– О, ты про них?.. несмотря на твое нежелание решить все миром, Айтуэти, я не спешу проливать кровь. Если они тебе важны, я, так и быть, могу их оставить.
Торн смотрит на него с сомнением. Что он задумал?
Айтуэти фыркает, скалится.
– Не смеши меня. Ты прикасался к ним,
Торн понадобились все силы, чтобы не выдать своей реакции. Неужели это правда? Он был способен на такое? В памяти всплыли слова Амиши, не вовремя, некстати. «У тебя нет выбора». «Ты полюбишь его». Это то, что он сделал с девушкой даит-аин?..
Аелисар улыбается, и его клыки недобро бликуют в огоньках белых ив.
– Кто сказал, что это необратимо, Айтуэти? Пригласи нас, и мы можем все обсудить.
Викторианка скалится. Ее рык отдается в темноте ее Двора и узких аллей рядом с дворцом.
Но что бы она ни думала, у нее нет выбора.
Дорога вымощена белым перламутром, в трещинах его – прозрачный свет. Он течет из земли, из сухой коры ив, из распускающихся бутонов цветов. Чернота темной стороны служит куполом, вторыми небесами под ослепительной чистотой цвета Двора Клыков. Белые деревья с белыми же винтовыми лестницами, ведущими к небольшим домам в кронах; белые чертоги маленького хрустального дворца, такого игрушечного в сравнении с темными шпилями Двора Отголосков. Торн кажется, что она очутилась не только в другом месте, но в другой эпохе. Все кажется иным, новым, вышедшим из совсем другой реальности.
Не сдержавшись, она проводит рукой по гладкой зеркальной стене, скользит пальцами, пока их группу ведут глубже в светлые залы. Даже сквозь ткань перчаток она ощущает холод и резонирующее недовольство Айтуэти, и отдергивает руку. Ей кажется, что пространство этого места желает поглотить ее, и она ищет взглядом что-то знакомое.
По дороге попадаются несколько викториан и один грискорнец, все они спешат опустить взгляды и не привлекать внимания Эрратта Туиренна. У всех викториан волосы в оттенках бело-серого, а грискорнец прячется за прядью каштановых кудрей – но Торн все равно успевает заметить его переливчатый розовый глаз. Они совсем другие, тене в этом дворе. Ей казалось, что она нашла свой дом в темных лесах, но здесь, во дворе Клыков, ей снова не по себе, снова страшно. Ей кажется, что она зашла на враждебную территорию, что каждый опасен для нее. Что она здесь чужая.
Рука Аелисара находит ее ладонь, он переплетает свои пальцы с ее. Ни взгляда, ни слова не нужно ему, чтобы вновь разжечь тепло в ее сердце, и она выдыхает, позволяя его уверенности забрать ее тревоги, смести их и прогнать прочь.
Зеркальный зал встречает их светом, почти ослепляющим, и Торн щурится, пока ее глаза не перестраиваются сами. Каждого из свиты-охоты сопровождает луч света, и, одного за другим, их изолируют столбы непрозрачного белого сияния. Что-то подсказывает Торн, что Рашалид и остальные позволяют сделать это с собой из уважения к власти лорда Двора.
Айтуэти занимает место на белокаменном троне, утопает в мягкой шкуре в оттенках серебра. Она с нескрываемой тревогой следит за тем, как луч зеркального зала находит и окутывает Туиренна, и напрягается, когда он мерцает нечеткими контурами и просто выходит из власти световой тюрьмы.
– Прошу, Айтуэти, я же сказал. Мы пришли поговорить.
– С охотой в мои земли? Такова теперь твоя идея разговора?
– Прости, если я не уверен, как разговор понимаешь ты. После клинков, пронзивших меня в моем собственном Дворе, на моем же собственном приеме мира и союза, я не уверен уже ни в чем.
В его интонациях нет ни капли обвинения или осуждения, но Торн ощущает волны стыда Айтуэти. Они разбивают пространство вокруг, вибрацией отдаются от каждого из ее тене, приумножаясь их собственными чувствами. Однако вместе с тем она понимает – этот стыд достигает лишь той территории, на которой стоит маленький хрустально-зеркальный дворец. Власти Айтуэти недостаточно, чтобы чувствовать каждую крупицу ее владений.
Торн старается не дать этому стыду затронуть себя. Она вправе чувствовать совсем иные эмоции: злость, гнев, желание отомстить. Волны эмоций выдают положение притаившихся в углах тене, и она ищет взглядом знакомое викторианское лицо.