Лаэтэ – Витражи резных сердец (страница 62)

Торн выдыхает, и отчего-то слез вырывается только больше: накопленное отчаяние, чувство вины, его слова – все это не умещается внутри, и она осознает, что не может перестать плакать. Аелисар прижимает ее к себе, обнимая. Она ощущает его живое тепло и обретает немного контроля, пусть и не сразу.

– Мы его украдем?.. – спрашивает она, наконец, слабо и глухо. Она так сжала его рубашку, что прорезала ткань ногтями – и, вздрогнув, выпустила.

Аелисар перехватывает ее руку. Она почти не чувствует прикосновения его губ к коже запястья.

– Мы его отвоюем, – он позволяет себе спокойную уверенную улыбку. – Собирайся, Торн, приводи себя в порядок – мы отправляемся на твою первую охоту.

Охота. В другой Двор. Он снова делает все иначе – из-за нее.

– Спасибо, – это не может выразить всей ее благодарности, но свечение выдает интенсивность ее чувств за нее. Аелисар не говорит ни слова, отступая на шаг и отпуская ее.

– Поторопись. Нетерпение убивает азарт.

Он исчезает, а Торн еще с мгновение стоит над разбитым зеркалом, осознавая и возвращая себе контроль. А потом срывается с места, собираясь – и едва не сносит дверь, когда выбегает прочь.

XVI

Когда она врывается на поляну Рашалида, здесь уже собрались тене. Она видит Ульни, поигрывающую клинками, видит потягивающегося на ветке дерева Киранна. Здесь есть и сам Рашалид, встрепанный и напряженный. Для кого-то чужого его лицо не выражает ничего, кроме привычного раздражения, но Торн успела узнать его – понять, ощутить, родного и близкого. Брат боится и волнуется, и все происходящее ему не нравится.

Туиренн влетает на поляну в облаках черного дыма, и перья тьмы оседают за ним на темную траву. Он вновь безупречен, приводит с собой еще двух викториан, и улыбка на его бледных жестоких губах заставляет сердце пропустить удар. Тене Отблесков и Отголосков перенимают его азартный настрой, как питомец перенимает состояние хозяина, но Торн знает, что это тоже обман, уловка. Аелисар хочет настроить их на нужный лад, как музыкальные инструменты, и орудует самим собой с точностью музыканта-виртуоза.

– Мы давно не скользили по белоснежным садам Клыков и Утра, не так ли? – он оборачивается на ходу, золото и графитная пыль оседают вокруг волшебной пыльцой. Его руки широко раскинуты в стороны, а взгляд прямой и… дикий. Вот он, хищник из страшных сказок. Оживший кошмар, которого должен бояться любой выходец из земель за пределами леса.

Но Торн помнит тепло его голоса, обнадеживающую мягкость его улыбки и согревающую надежду, рожденную его словами. Она никогда не сможет бояться его вновь.

Тене взрываются смехом и воскликами восторгов, и Рашалид пользуется этим замешательством, чтобы скользнуть к нему. Торн едва успевает подскочить достаточно близко, чтобы услышать.

– Теналь, что ты творишь? После всего, что ты делал, чтобы наладить контакт с Айтуэти, чтобы убедить ее, что ты не чудовище…

– Успокойся, – улыбка не покидает бледных губ грискорнского лорда, но в его голосе проскальзывает предупредительный холодок. – Это не ради мимолетного развлечения.

– Разумеется, нет, я же знаю тебя! – вспыхивает Раш, не сдерживая свечения своего гнева. – Я только не понимаю, стоит ли твой замысел разрушения многолетних усилий.

– О чем он? – встревает Торн. Аелисар избегает смотреть на нее, все еще выдерживая гневный взгляд Рашалида, и она хватает его за рукав. – На что ты идешь?..

Туиренн поворачивается к ней так неестественно резко, что она вздрагивает, но не отводит взгляда. Рашалид словно перестает существовать в этом мире, когда она встречается взглядом с Туиренном и понимает, что он действительно идет на риск ради нее.

– Нет…

Он не дает ей договорить, хватает ее за руку и увлекает за дерево, там, где их не так легко увидеть. Графитно-черный дым вечной ночи за пределами мира накрывает их с головой, и Торн не успевает понять, как ощущает тепло губ Аелисара на своих.

Захваченная врасплох, она не сразу успевает собраться с силами, и ревущее могущество накрывает ее с головой. Вместе с тем она чувствует самого Аелисара, его отчаяние, его голод и едва сдерживаемое желание дать себе волю. Ей нечем дышать, и она отрешается от их сил, выталкивает их прочь, оставаясь один на один с ним настоящим.

Ее пальцы в его темных волосах, и она сама не понимает, как открывается ему, как бы ни протестовал сейчас ее здравый смысл. Аелисар целует ее настойчиво, отчаянно, словно безумный, и она ничем не лучше, когда отвечает ему с той же порывистостью. Этим чувствам нет имени, нет имени тому, что разгорается между ними сейчас – ни в этом мире, ни где-либо еще.

Почему… почему он так поступает? Почему он рискует своими планами, своими трудами, стоило ей пролить слезу о мальчике из цирка?

Нужно было остановить его. Попросить объяснить. Но вместо этого она слабовольно позволяет его рукам касаться ее тела так, как он этого хочет, позволяет его поцелуям окончательно лишить ее самоконтроля.

Ей нечем дышать, и когда он отстраняется на мгновение, кажется, что с собой он забирает ее жизнь. Торн встречается с ним взглядом, тонет в переливчато-золотом море его грискорнских глаз, пробегается кончиками пальцев по его затылку и шее. Он прикрывает глаза, отдаваясь ощущению, и снова подается к ней. Лишь в последний момент ей удается устоять перед искушением уступить ему вновь.

– Почему?

Ее голос нервный, слабый. Она торопится со своим неоформленным вопросом, прежде чем новое касание его губ заставит ее забыть обо всем на свете.

– Торн…

То, как ее имя соскальзывает с его языка, заставляет дрожь пробежать по ее спине. То, как Аелисар произносит его… с болью, с отчаянием, полностью сдаваясь на ее милость, заставляет ее глупое сердце дичать.

– Нет. Нет, прошу, Аелисар… почему? Ты же так работал над этим…

– Знаю, – выдыхает он со смешком. Его глаза изучают ее лицо так пристально, будто в мире нет больше ничего. – Знаю, что полечу в Бездну, подписал свой приговор сам… но с тобой, Торн, Бездна кажется небесами Вселенной. И если нужно, я готов сгореть. Сгореть для тебя.

– Никогда, – слово срывается с ее губ, прежде чем она успевает оформить эту мысль даже для себя самой. – Ты никогда так не сделаешь. Ты живешь ради своего народа. Чтобы спасти их. Ты никогда не пожертвуешь ими ради меня или себя.

Он смеется вновь. Горько, бесконечно грустно.

– Мы, Торн. Мы спасем их. Вместе. Зная, что ты со мной, я… готов спалить весь остальной мир, если это будет значить, что я никогда больше не увижу твоих слез.

У нее нет слов. Торн не знает, как этот безумный сон мог быть реальным. Сама не отдавая себе отчета, она вновь вплетает пальцы в его волосы, целует сама. Он отвечает ей, его клыки вновь царапают ее губы, но ее это не пугает. У нее есть собственные, и она слегка кусает его в ответ, и из его горла вырывается почти мучительный стон.

Он отстраняется, отпускает ее, устанавливая дистанцию вытянутой рукой, упирающейся в широкий ствол дерева совсем рядом с ее головой. Торн пытается восстановить дыхание, выгнать мысли о том, насколько неправильным кажется теперь существовать без его тепла рядом. Она прикрывает глаза и опускает голову на его руку, сосредотачиваясь на ощущении мягкой ткани его одежды, пытаясь вернуться в трезвое сознание.

Аелисар смотрит на нее мгновение, будто бы сражаясь с собой. Они выбрали не лучшее время, и Торн все еще помнит о Молли. Но теперь она знает – ее друга спасут. Верит, что Аелисар сделает для этого все.

Верит ему. Верит полностью и безоговорочно.

– Спасибо, – она позволяет себе улыбку, прижимаясь к его руке. – Моя сила – твоя.

Он смотрит на нее, будто бы не зная, что сказать. Переводит взгляд на то место, где ее голова касается его предплечья, где ее жемчужно-золотые волосы блестят в дымной темноте их защитной завесы.

Они возвращаются в вихре перьев и тени. Он ведет ее за собой, не отпускает ни на мгновение. Она не умеет скользить по миру так же быстро, как могут чистокровные тене, но Аелисар не собирается оставлять ее позади. Когда охота срывается с места, он несет ее за собой, делает частью себя, и она едва успевает дышать. Мир вокруг мелькает безумными цветами – золото сменяется темнотой ничейной земли, чернотой логовищ древних монстров, бликами отдельных очагов жизни. Торн пытается не упустить ни мгновения этой гонки.

Она уже летела так по темным лесам. С пепельным ошейником на шее, пленница диких реликтов, израненная и грязная. Тогда бы она сгорела в пламени гнева, если бы узнала, что не так много времени спустя пустится в погоню в совсем иной роли. Ее пугало осознание того, что она не чувствует стыда.

Она скакала рука об руку с прекрасным реликтовым лордом, готовая с головой накрыться его дикостью, принять то, что другие за пределами леса посчитают грехом. Готовая позволить ему увлечь себя в ночь. Готовая целовать прекрасного сахарного принца забытых лесов.

Аелисар Туиренн станет ее погибелью.

Они врываются в край белых сияющих ив, чей свет должен был бы изгнать темноту черного континента. Но деревья слабы, слабы свисающие стебли вистерий, нет ни мотылька, ни искорки на границе этого Двора.

Киранн смеется, с клинками врываясь в стебли цветов. Он выдергивает из листвы беловолосого даит-аин, толкает его к своим друзьям, и те исчезают водоворотом теней и искр, забирая жертву в бесконечный танец в кронах деревьев.