Лаэтэ – Витражи резных сердец (страница 59)

Взгляд Аелисара неуловимо меняется. Он, кажется, силой заставляет себя зафиксироваться на ее лице и с мгновение молчит, прежде чем очень, очень серьезно спросить:

– Торн, ты издеваешься?

…Волосы. Закрывали часть тела с мокрым пятном. Половина ее тела – полупрозрачная мокрая белая рубашка, прилегающая к коже. И он так смотрит – голодно, будто горит.

Или это она горит. Все как напоказ, и она вспыхивает от стыда, потому что – потому что хуже и быть не могло. Будто все это не смотрится нелепо. Она не может сравниться с тене, она просто девчонка из цирка, костлявая и андрогинная, которую в костюме и от мальчика не отличить. Блеклая, белая и бесцветная, она нужна ему для его цели, и может быть – может быть, они правда друзья. Но это не дает ей никакого права придумывать чувства, которых у него нет, особенно зная, что скоро его не станет, и все это лишено смысла.

– Прости, я… сейчас… – голос сбивчивый, подводит ее. Она дергается в сторону, но Аелисар перехватывает ее предплечье и тянет обратно к себе. Торн ударяется в него, чувствует кожу его перчатки на лице. Он заглядывает ей в глаза, и мир вокруг исчезает.

– Как ты умудряешься быть такой соблазнительной и такой невинной одновременно? – убийственная серьезность его вопроса ставит ее в тупик, и она не находит слов.

– Я…

– Это возмутительно. Ты возмутительна. Ничего с тобой не выходит так, как я задумал. Ты выводишь меня из себя. Я не могу больше ни о чем думать, Торн, не могу сфокусироваться, я мчусь сюда по первой тревоге, потому что я не могу вытравить тебя из головы.

Ее лицо горит. Она вся горит. Кажется, у нее нет сил поддерживать собственный вес, и она слишком четко ощущает его руку на собственной талии. Ей едва удается найти силы на слабый робкий ответ:

– Это обвинение?..

Что с ней?.. Она никогда не была такой робкой и испуганной, ни с кем. Никто и никогда не вызывал в ней таких чувств и такой растерянности.

Аелисар не собирается ее отпускать.

– Да.

Ей нечем дышать и кажется, сердце вот-вот выпрыгнет из груди.

– И что ты хочешь от меня?..

Что. Она. Несет.

Взгляд Аелисара на мгновение соскальзывает к ее губам. Время останавливается, весь мир останавливается, и ей хочется забыть обо всем, потеряться и пропасть здесь и сейчас.

Ничего она не хочет больше, чем его рядом. И от осознания, что это не самообман, не сон и не бессмысленная лишенная будущего фантазия, у Торн горит в груди. Горит болезненно.

Потому что все это обречено.

В мгновение, когда Аелисар подается к ней, она отклоняется, разрывает момент словами, за которые себя ненавидит:

– Ты умрешь.

Как потоком ледяной воды размыкает их контакт, и Аелисар немедленно отпускает ее. Не отступает – отскакивает на шаг, старательно глядя куда угодно, только не на нее.

– Да. Да, и кстати об этом – я ведь здесь не только для того, чтобы вырвать тебя из ванной. Я должен тебе кое-что показать, и это важно. Так что собирайся сейчас же и выходи в сад, – он так и не смотрит на нее, когда добавляет, строго и холодно, – не заставляй меня ждать.

Он оставляет ее одну, и Торн кажется, что она обратится в пепел от стыда. Не хочется думать, не хочется осознавать, что случилось. С его уходом ей осталась только пустота, которую никогда не восполнить.

Что… она делает. Привязаться к нему оказалось так просто – он чудесный, прощающий, терпеливый, готовый уступать ради других, но готовый умереть ради того, что ему дорого. Он – оживший образ из сказки, каких не бывает. Таких не бывает – а он реален лишь потому, что его так скоро не станет.

Торн запускает пальцы в мокрые волосы, тянет сильно, чтобы только очнуться. Она не может охватить все то, что чувствует, и ее собственное свечение делает комнату ослепительной. Беснуются светлячки под потолком, потому что ей практически больно осознавать все то, что произошло.

Как механизм, она безжизненно высушивает волосы полотенцем, перевязывает их в два высоких узла. Пряди у лица выбиваются, узлы оказываются на разном уровне. Новая рубашка плотнее, и в этот раз Торн дважды проверяет, чтобы ничего не было видно и все было наглухо застегнуто. Она бы все отдала за то, чтобы он снова прикоснулся к ней так, как касался сегодня, но он умрет – и для нее дороги назад уже не будет.

А может, ей уже поздно пытаться спасти свою душу от шрамов.

Сад резонирует с их настроением сегодня. Опускают бутоны золотые розовые кусты, меркнет металлический блеск кленовых листьев. Светлячки медленно вьются, сонные и лишенные сил.

Аелисар ждет ее у кованых ворот. Он снова невозмутимо-уверен, с легкой улыбкой на этих прекрасных бледных губах. Будто ничего не случилось.

Когда он протягивает ей руку, Торн кажется, что она хватается слишком уж отчаянно.

– Я знаю, с чем вы столкнулись, – Аелисар привлекает ее к себе и выводит прочь от дворца, в темноту бесконечного леса. – Глаав – старый дух леса, он был в земле задолго до меня. Он всегда отличался прожорливостью, но Дейорайну удалось договориться с ним. Глаав пожирал лишь тех, кто заходил на его территорию, поддавался на его сонный зов. В ответ Дейорайн обещал, что ни один лорд Двора никогда не прольет его крови. Глаав впадал в спячки всегда, когда голод становился слишком сильным, но… с последнего цикла нас стало только меньше. Вы оказались правы – он обезумел.

Лес смыкается над ними темными, почти черными ветвями. Светлячков и огней становилось меньше с каждым днем, и обычно это вызывало в Торн тревогу. Но не сейчас. Не с Аелисаром. С ним – никогда.

Торн мельком смотрит на его лицо. Невозмутим. Спокоен. Как всегда.

– Но как он пожирает тех, кто не заходит к нему?

– Глаав – древний реликт, Торн. В некотором роде, он – часть темного леса. Те огни, что ты видела в нем? Все это – души поглощенных им жертв. Он – тюрьма, логово, и входы в это логово раскрываются его глазами в каждой точке, кроме моего Двора. По соглашению он выпускает часть душ в Дилеаг Бладх, чтобы лорды Дворов смогли вернуть лесу новые жизни, но…

Она знает, что не так. Его рассказов хватило, чтобы она начала понимать сама.

– Никто из лордов Дворов не помнит больше, как танцевать с чужими жизнями и возвращать их в лес?

Его улыбка подтверждает – она поняла правильно.

– Они помнят о важности Дилеаг Бладх. Новые тене возникают, да. Но те, кто рождены лесом – нет, они ведь другие, дикие. Дистанция между тене и теми, кто живет в листве и не имеет имен, разрывает понимание между лордом Двора и самим лесом.

– Но ты вернешь им это осознание?

– Когда ты поможешь мне, да.

Тьма поглощает их только больше, окутывает бархатной пеленой. Аелисар уводит ее на границу Двора Отголосков, туда, где теряются цвета огоньков, где лес не принадлежит никому. Она никогда бы не дошла сюда сама на этой огромной земле, но сама земля перестраивается перед Эрраттом Туиренном.

– Возвращаясь к тому, зачем я вернулся – помимо того, что ты напугала меня – спасибо, Торн.

Он ставит ее в тупик, и она неуверенно моргает.

– За то, что напугала тебя?

Он смеется.

– О, и за то, что заставляешь меня переживать яркие эмоции, несомненно. Но нет, за то, что ты так храбро залезла древнейшему пожирателю прямо в пасть и смогла рассмотреть его. Потому что иначе мы слишком долго пытались бы понять, с чем имеем дело. Я злюсь, но вместе с тем восхищаюсь. Что звучит как уже привычная картина эмоций, которые ты у меня вызываешь.

Она ощущает, как у нее горят щеки, и это только больше ее злит.

– Что ты будешь с ним делать?

Вопрос оказывается правильным – он мрачнеет, хмурится и отвлекается от попыток смутить ее.

– Это… трудно. Ни один лорд Двора не должен пролить и капли его крови. Это касается не только меня. Глаав – древнее и могущественное чудовище, и границы Дворов для него не столь важны. Если другие прознают о нем, то нападут, и тогда…

– …все остальные лесные чудовища, скованные договоренностями, смогут творить что угодно?

Он улыбается. Это грустная улыбка.

– Видишь, ты все понимаешь. В темных дворах кроется немало чудищ, забытых и спящих. Не нужно спускать их с поводков. Расклад плохой в любом случае – лорд Двора не должен напасть, а рядовой тене других Дворов попросту не справится с зовом. Как не справились бы вы с Рашалидом.

Картина начала складываться. Торн понимает, куда они идут. Это будет урок.

– Я проскользнула. Это меня спасло.

Он отворачивается от нее, глядя в темноту над их головами. Останавливается, плавно и легко разворачивая ее к себе.

– Кас всегда думала, что мои «способности» – это сила сродни божественной. Я так и не смог объяснить, что моя «неуязвимость» идет рука об руку с риском навсегда раствориться и исчезнуть. Мои первые шаги были… вслепую, и мне было страшно. И у меня не было ни единого якоря в реальном мире, кроме обещания моему навсегда мертвому другу ни за что не дать погибнуть его наследию.

Ей легко, понимает Торн. У нее есть якоря. Не только караван – Рашалид, ее обещания… Аелисар. Даже если бы не было ничего другого, один только Аелисар был бы достаточным якорем, чтобы всегда возвращаться в реальный мир.

– Ты развиваешься быстрее меня, – продолжает он. – Я хотел рассказать позже, но ты уже так легко проскальзываешь на глубину, что я боюсь за тебя. Поэтому сегодня я поделюсь своим секретом.

Врата. Он же говорил про Врата. Торн ощущает, что путается, и качает головой, отступая от него на шаг.