Лаэтэ – Витражи резных сердец (страница 58)

Глаз бросает взгляд в сторону, в другую – и уставляется на Торн.

Увидел. Заметил.

Двигается пасть с многими рядами клыков, ускоряется водоворот огней. Чем быстрее мелькают светлячки, чужие поглощенные души, тем тяжелее Торн тянет вниз, словно якорем на глубину вод.

Она выдыхает, дергается назад в панике, хватается за ствол. Пальцы скользят по чему-то мерзкому, мокрому, склизкому, и она с ужасом осознает, что под сорванной корой раскрылись другие воспаленные глаза. Разных размеров и форм, плененные души, они смотрят на нее с немым голодом.

Она оступается. Ветка с треском ломается.

Торн не успевает сгруппироваться, падает, разбиваясь об еще одну ветвь, затем другую. Позвоночник отдает чудовищной болью, и она несется вниз, в самую тьму.

Ужас накрывает ее с головой.

Ветвь разбивается о ее голову. О ребра.

Она хватается за одну, едва не сдирая ногти, тормозит свое падение лишь на мгновение. Ветка обламывается, Торн болезненно бьется копчиком о ту, что ниже, падает вперед, перебивает себе дыхание, но хватается за ветку всеми конечностями.

Все здесь в ее крови. Как ее тянет вниз – не описать словами. Тянет взглянуть, отпустить. Здесь воняет гнилой листвой, сыростью, плесенью, и она знает, что сладковатый запах ее крови пробуждает только больше глаз.

Кластер распахивается прямо под ее лицом, смотрит, ждет контакта.

Нет, так просто она не сдастся.

Торн отпускает руку, только чтобы схватиться за пепельный кинжал. В одно мгновение она распарывает им все глаза перед своим лицом – а затем проскальзывает прочь из этой реальности, отдаляясь от запахов, звуков и ощущений.

Ее расслаивает, она теряет себя. Нет того, кто был бы ее якорем, и она отчаянно цепляется за то, как тянула к себе Аелисара, как собирала каждую его крупицу воедино. Если она боролась за него, у нее нет никакого права не бороться за себя и свою жизнь.

Концентрации хватает лишь на мгновение, но этого достаточно, чтобы оттолкнуться, подскочить на ноги и скользнуть вверх. У ее тела нет веса, и она падает в закрытое листьями небо быстрее, чем летела бы в глазастую бездну огней. Ее конечности – ленты, она – полотно ткани, и она едва успевает обвиться о тонкую ветку наверху.

Реальность этого дерева помогает ей заземлиться, вернуться, и она снова слышит рев поглощенных огней внизу. Ослабленная, она соскальзывает и почти падает вниз. Призывая на помощь всю свою ловкость, она прыгает-бежит обратно, к тому месту, где они расстались с Рашалидом, но он нагоняет ее раньше.

Она видит внизу его белое злое свечение и позволяет себе упасть. Брат ловит ее, не дает оправиться – оборачивается ворохом огней и гонит, как в ее первый день здесь, прочь из темноты, пока лес не светлеет и не обретает вновь привычные золотые огни.

Ее тошнит. Ей нечем дышать.

Торн опирается о дерево, сгибается напополам и не сдерживается. Ее выворачивает прямо в траву, и на мгновение она думает, сколько лесных жителей смертельно обидится на нее за такое оскорбление.

Рашалид светится, гневный, но не говорит ей ни слова. Наверное, не может решить, с чего начать кричать на нее.

– Я цела. Клянусь.

– Да уж я вижу! – вспыхивает он, и огоньки в листве начинают лихорадочно метаться. – В крови, ветках и грязи, лучше не придумаешь! Никогда – никогда больше тебя с собой не возьму. Ты хоть раз можешь не влезть в неприятности?!

– Нет.

От такой наглости Рашалид запинается. Кажется, он ее насквозь просверлит гневным взглядом. Но нехватка слов никогда не мешала ему быть грубоватым засранцем, и вместо ругани он со всей силы пинает Торн так, что она отлетает в ручей.

Она мстительно брызгает в него водой, но сил на это едва хватает. Капли еле долетают до камней на берегу.

– Что ты там растревожила? – он опускается перед ней на корточки, окруженный угасающим светом. – От рева я чуть не потерял слух.

– Я… – она рассеянно зачесывает волосы назад мокрой рукой. Ванна. Ей срочно нужна ванна, со всеми этими замечательными цветочными запахами, только бы забыть сырость, гниль и слизь. – Я не уверена, что я видела, Раш. Голод. Воплощенный, чудовищный… голод. Без тени разума.

Теперь он встревожен всерьез. Поднимаясь, он протягивает ей руку, и не просто помогает встать – рывком поднимает на себя и отказывается отпускать.

– Держись за меня. В реальном мире. Идем домой, расскажешь, что видела.

Он не спешит. У Торн есть все время, чтобы описать то, что она видела и испытала, сбивчиво и рассеянно, но хотя бы подробно. Рашалид мрачнеет с каждой новой деталью.

– Все плохо? – она смотрит на него рассредоточенно, но внимательно. Он вздыхает.

– Не знаю наверняка.

– Но подозреваешь.

– Подозреваю, что эта дрянь настолько древняя, что только Туиренн о ней и знает. А это очень, очень плохой знак.

Она непонимающе пожимает плечом – тем, которое Раш не вжал в себя своими излишне опекающими братскими объятиями.

– Почему? Если он знает эту гадость, он может ее и победить, нет?

– И да, и нет. Ему хватит сил, конечно. Но если это и вправду что-то настолько древнее, он, скорее всего, заключил с ним соглашение, как и со всеми хтоническими чудовищами темных лесов. И нарушив это соглашение со своей стороны, он освободит от ограничений других таких оголодавших чудовищ, и начнется хаос.

Это звучит даже хуже, чем она предполагала, и Торн шумно, устало выдыхает, не находя слов.

– Это еще не точно, – Рашалид, кажется, не до конца верит своим словам и сам. – Судя по тому, что ты описала, оно полубезумно от голода. Может, есть какая-то лазейка, и он сможет… не знаю. В любом случае, пока еще ничего не решено. И тебе запрещено лезть в это, пока не восстановишься.

Торн слегка толкает брата локтем, но ничего не говорит. У нее нет сил на слова.

XV

Горячая вода накрывает Торн с головой, она тонет в запахах и мыльной пене. У нее никогда не было такой роскоши в караване, и настоящие ванны во время стоянки в городах были редкой радостью. Здесь же она так легко и быстро привыкла к этим… излишествам, к неуместным элементам роскоши. Должна ли она винить себя, что пользуется ими, пока ее караван спит?

Но ее семья в безопасности. Она скоро вернется и все исправит.

Скорее, чем ей хотелось бы.

В воде легко потерять счет времени. Торн не знает, сколько лежит, забыв обо всем, бездумно глядя на тени черных прожилок на собственных плечах и груди. Они расползаются, совсем немного, совсем незначительно, но все же продолжают заражать ее. Она все еще недостаточно хорошо обращается со своим умением, чтобы быть полезной.

Торн возненавидела бы себя за эти мысли раньше. Возможно, ударила бы себя за попытки «угодить реликту». Но это никогда не были попытки порадовать красивого лорда, навязавшего ей привязанность ко Двору.

Она знает, что он чувствует. Знает, что он говорит правду. Видит угасание леса и неготовность других понимать. Может, она наивна, но впервые ей кажется, что у нее есть цель. Есть смысл.

Исправить. Вернуть. Уберечь.

Вода успевает почти остыть к тому моменту, как Торн внезапно осознает, где она и как долго. Она садится резко, едва не выплеснув воду через край ванны; острое ощущение, что она должна немедленно, сию же минуту вернуться в комнату, давит на нее, заставляет суетиться. Она как попало выжимает волосы, накидывает рубашку и крайне неловко впрыгивает в штаны.

Торн сама не понимает, как рывком бросается к двери и распахивает ее. Перед ней – мрачный, сердитый и встрепанный Аелисар, и он даже не собирается здороваться.

– Я на тебя злюсь, – сообщает он совершенно невозмутимым тоном и спокойно проходит внутрь, оставив Торн в крайнем замешательстве.

– Ты… должен быть в других Дворах, разве нет? – она закрывает дверь, оборачивается. Мокрые волосы на плече пускают по ткани светлой рубашки влажное пятно, и Торн ощущает, как та липнет к коже. – Из-за произошедшего на приеме.

– О, да, я должен, – он разворачивается. Торн замечает, насколько он взъерошенный. Потерял где-то плащ. – Но, кажется, еще я как-то говорил тебе, что на той стороне ощущается рябью каждое чувство. И когда ты чуть не растеряла себя, в животном ужасе бегая по лесу, я рванул сюда, бросив все.

Его праведная злость внезапно кажется ей настолько неуместной, что она немедленно вспыхивает:

– Это попытка заставить меня чувствовать себя виноватой? Потому что, если да, то она не сработает. Я помогала Рашу разбираться с пропажами, и спроси его сам, если…

– Спросил. И знаю, что все в порядке. Мне не нужно твое чувство вины.

Она прикусывает язык. Аелисар смотрит на нее сердито, но продолжает держать дистанцию. Всегда.

Это одна из тех черт, которые она так в нем ценила. Она давала уверенность, что Аелисар всегда видит в ней кого-то самостоятельного, настоящего, способного принимать решения.

Торн чувствует, как вместо злости начинает разгораться острое чувство неловкости.

– Необязательно было врываться сюда и выказывать мне свое недовольство так срочно.

– О, хочешь сказать мне, что делать?..

Его на одно мгновение рассерженная интонация заставляет Торн взглянуть ему в лицо, и она почти сразу жалеет. Злость и эмоции распаляют реликтов, она же прекрасно это знает. Все мысли вылетают из головы – опять этот голодный взгляд, а ей хватило ума стоять в мокрой одежде, которая ее облепила.

Это все волосы. С них вода течет. Торн старается не показать, как горит ее лицо, когда перехватывает мокрую прядь и откидывает на спину.