Лаэтэ – Витражи резных сердец (страница 56)

Но это тоже было бы неправильно.

Как бы ей ни хотелось.

Торн отпускает его запястья и выпрямляется на нем, чтобы слезть. В одно мгновение Аелисар садится, почти что сталкиваясь с ней нос к носу, и перехватывает ее руки.

На мгновение ее снова окатывает его мощью, но оттолкнуть эти силы просто – теперь, когда она знает, как.

Аелисар держит ее руки в своих у груди, смотрит ей в глаза.

– Ты же знаешь, что я никогда не причиню тебе боль?.. – спрашивает он тихо. Слова, вопреки его признанию, болезненно откликаются в ней.

– Ты умрешь, – отвечает она просто. Он должен понимать, что лжет ей прямо сейчас.

Его рука касается ее волос. Он поправляет выбившуюся прядь, возвращает в узел.

– Ты забудешь обо мне. Все забудут о том, что я когда-то существовал, Торн. Но опыт, чувства и все, что ты смогла узнать здесь – это всегда будет с тобой.

Как он не понимает? Это же только хуже. Чувствовать все то, что сейчас, не имея ни малейшего понятия о причине этих чувств.

Это не жизнь.

– Больно прямо сейчас, так что ты лжец.

Он вздыхает. Теперь касается ее лица, тянет к себе, и они соприкасаются лбами.

– Привязанность ко мне, к лорду Двора, превратится в чувства ко Двору и к новому лорду.

Торн резким движением разрывает контакт, отстраняется от него, чтобы заглянуть в глаза.

– А что мне делать с чувствами к тебе-Аелисару? Давиться тоской по тому, что никогда не смогу вспомнить?

Он смотрит на нее так внимательно, так встревоженно. Будто ждет что-то еще. Что она скажет что-то еще, и Торн прикусывает язык – потому что не уверена, что промолчит.

– …ты мой друг. Друзей не забывают просто так.

Он молчит с мгновение. Будто бы он ждал чего-то другого. Его взгляд скользит в сторону, и голос его звучит отчего-то тускло.

– У тебя будет жизнь. И еще много друзей. Это главное.

Торн вспыхивает немедленно. Как у него – как у него вообще хватает наглости говорить такое, будто бы он не понимает, о чем она?! Весь такой трагичный, от всего отказывающийся – будто это только он один заплатит за свой замысел, и совсем не отнимет заодно по куску сердца у тех, кому он дорог.

Торн гневно выдыхает.

– Знаешь, я передумала. Хочу.

Аелисар не сразу понимает, что она говорит о его недавнем предложении, но послушно падает на кровать, когда Торн толкает его в грудь. Она почти прибивает его запястья к кровати, наклоняется к горлу – а потом кусает. Не клыками, а зубами, чтобы только лишь прихватить кожу. Наиболее болезненно, наиболее мстительно и злобно сообщить ему, что он только что сморозил чушь.

Он не сдерживает слабого вскрика. От ее зубов на его бледном горле расцветает темный след, и Торн отстраняется, с удовлетворением рассматривая его удивленно-возмущенное выражение лица.

– Так тебе и надо. Ты это заслужил.

Она зла, и это к лучшему. Нет смущения, когда она соскакивает с его кровати и тянется к своей одежде. Аелисар садится, потирая укушенное место. Он выглядит слегка обиженным, но это все равно его вина.

Торн смотрит на праздничный наряд и понимает, что надеть его быстро сейчас не получится. Но, с другой стороны, она может проскользнуть сразу в свою комнату через планы – или попытаться, по крайней мере. Прыгать к кому-то проще, чем в какую-то точку. Нет живого якоря.

Аелисар щелкает пальцами, и рядом с Торн появляется один из ее простых нарядов. С мгновение она смотрит на одежду, ничего не понимая – а потом переводит на грискорнца возмущенный взгляд.

– Ты сразу мог дать мне что-то мое, но вместо этого нарядил в свою рубашку?.. почему?..

Он пожимает плечами, снова с наглейшей улыбкой на губах:

– Она на тебе хорошо сидит.

Рубашка на ней едва сидит, соскальзывая с плеч при первой возможности. Торн щурится недобро, демонстративно глядя на след своего укуса на его горле.

– Точно заслужил.

Она одевается поспешно и немного неряшливо. Он же не спешит приводить себя в порядок, встрепанное совершенство. Ей хочется продолжать самозабвенно проводить с ним время, но разговор свернул в сторону того, чего не избежать. И ей пора смириться с тем, что эта история не закончится хорошо.

– Как я должна буду помочь тебе?

Говорить об этом почти больно, но Аелисар подхватывает тему мгновенно. В конце концов, он не может отказаться от своих планов.

– Тебе нужно еще немного освоиться с контролем своих способностей. Тогда мы с тобой войдем во Врата, и там я все покажу. У меня еще остались целые Его Врата.

Торн хмурится.

– «Его»?..

– Расгарексара, Вороньего Господина. До того, как боги ушли или уснули, мы с Дейорайном, да и многие из Двора Отголосков, предпочитали его прочим вуальным богам. Он – веселая большая ворона, у него всегда было много отменных охот и ритуальных игр. Привычка осталась с тех времен – Расгарексар любил, когда о нем говорили без имени, будто он единственный такой. Мы звались Тенями Вороньего Господина – Его тенями – как мы сами говорили. Кажется, культ еще где-то остался даже, – Аелисар пожимает плечами. – Хотя теперь это и бессмысленно. Но в Нерушимых Городах вообще мало что подчиняется логике, там все прославляют старье, которого не понимают. Даже жертвы приносят до сих пор. Части тела, людей.

Торн садится обратно, держа на коленях сложенную одежду. Аелисар немедленно подсаживается ближе и кладет голову ей на плечо.

– Мне трудно представить тебя служителем божества, если честно, – его лицо близко, но она все равно не отводит взгляда. Он смотрит на нее своими золотыми глазами неотрывно и пристально.

– Очень зря. Тогда это было весело. Правда, Расгарексар – голодный бог, ему всех подношений и дани было мало. Но он точно до сих пор жив, просто спит, потому что шевелится каждый раз, когда я пытаюсь потренироваться проскальзывать глубже в его Вратах. Был бы он в сознании, попытался проглотить бы меня. Он всегда любил все новое, глупая ворона.

Это не звучит обнадеживающе.

– Он может проснуться?..

– Нет, – Аелисар отвечает так уверенно, что все ее сомнения рассеиваются. – Они питались нашим ярким к ним отношением. Не только тене, но и суи, мэрр, фаэ. Когда остальные виды стали вымирать, боги перестали получать достаточно и стали угасать. Они живут благодаря чужим эмоциями и резонансу. Дань, охоты, жертвы – это все разновидности игры. Чем меньше с богами играли, тем пассивнее они становились, пока, наконец, не уснули навсегда. А за ними стали угасать мы, потому что замкнуться в примитивных удовольствиях просто, когда ничто не подталкивает тебя дальше.

Это снова звучит грустно. Кажется, что-то отражается в лице Торн, потому что Аелисар легонько касается кончика ее носа и говорит:

– По крайней мере, сейчас это к лучшему, потому что нам не будет мешать его карканье. Расгарексар долгое время хотел меня съесть. По этому я не скучаю.

Он так легко говорит о старых временах, что снова наводит Торн на мысль, насколько же он на самом деле древний. И в этот раз она не хочет держать язык за зубами.

– Честно: сколько тебе лет?

Он смотрит на нее скептически. Долгое, долгое мгновение. Потом отстраняется и соскакивает с кровати с другой стороны.

– Мы никогда не говорим об этом, – говорит он гипертрофированно серьезно, и Торн только качает головой.

– Ладно. Храни свои секреты.

– Должен же у меня остаться хоть один секрет, не думаешь? – он улыбается. – Раз уж всю свою душу я раскрываю перед тобой как на ладони.

Пусть хранит секреты. Его возраст ей совершенно не важен. Он не играет никакой роли.

Гораздо важнее то, что он возмутительный – и замечательный.

И что у них осталось не так и много времени.

Аелисару нужно проводить церемонии, почтить память погибших. В особенности тех, кто пришел из других Дворов. Конфликт не был забыт, но он не был бы Эрраттом Туиренном, если бы лишил погибших необходимых ритуалов.

А это значило, что он исчезнет надолго. За это время ей нужно научиться лучше владеть своим умением.

Торн не рассчитывала столкнуться с Рашем на тренировке. В конце концов, привычную разминку и рутину она всегда отрабатывала с Киранном… или Кетклешкотом. То, что больше она его не увидит, не укладывалось в голове. Они общались мало, викториан не отличался разговорчивостью, но Торн никогда не сомневалась, что он любил Аелисара. По-своему. Только теперь она не могла понять, как должна была извратиться-извернуться его любовь, чтобы подтолкнуть на то нападение.

Гадать сейчас бессмысленно.

Реликты эмоциональны. Результат того, что случилось на приеме, превратил тренировочную поляну во что-то мрачное и вялое. Никто не хотел играть, и казалось, даже сам Двор опустел.

Киранн порывисто обнимает Торн, стоит ей выскользнуть из-за темных деревьев. Он высокий и худой, сгибается, чтобы прижаться к ней целиком. Трется щекой о ее волосы, как кот, ерошит так тщательно собранную ранее прическу.

– Ты цела, маленькая храбрая полукровка, – почти мурлычет он ей на ухо. По счастью, ему хватает эмпатичности отстраниться до того, как ей станет неловко.