Лаэтэ – Витражи резных сердец (страница 55)

– Хочу знать.

– Я украл в лес прекрасную девушку. Мы замечательно проводили время, но, когда она начала томно дышать мне в ухо «младший сын, младший сын», я ощутил себя настолько сконфуженно, что удрал обратно во Дворец, бросив ее у того озера, где мы и встретились. Мне было настолько неловко, что я сказал лесу запутать ее, чтобы она больше никогда меня не нашла.

Это так глупо, что Торн не может удержаться от смеха. У нее горит лицо – зачем, зачем она это представила?.. – и она прячется, смеясь в ладони.

Он улыбается. Слабо, но улыбается. И от этого ее сердце начинает биться только сильнее.

– Ладно, – она сама не понимает, откуда у нее такая широкая улыбка на губах. – Но теперь я обязана спросить. Как тебя зовут?

Он смотрит с мгновение. Склоняет голову набок, по-птичьи резко, всматривается в ее лицо, будто решаясь. Секрет или нет, Торн больше не хочет звать его по родовому имени, по титулу, никак иначе, кроме как настоящим именем. Как друга.

– Аелисар.

– Аелисар, – повторяет она, пробуя имя на языке. Прекрасное, как и он сам. Разве могло быть иначе? – Аелисар, я хочу показать тебе кое-что. Дай руку.

Помедлив, он поднимает руку, и они соприкасаются ладонями. Торн проскальзывает в планы, расслаиваясь вновь и вновь, ищет каждую крупицу его, запоминает и тянет к себе. Несколько мгновений сосредоточения, более тяжелых, чем на тренировке с Рашалидом, и она ощущает его.

Его настоящего. Реального. Не мерцающего или переливающегося. Пусть ненадолго, пусть на несколько мгновений, но он здесь, и Торн улыбается. Свободной рукой и под его испепеляющим взглядом она стаскивает перчатку с обеих его рук и вновь соприкасается с ним, ладонь к ладони.

Буря его отчаяния и боли, его пульсирующего онемения после боя, все это накрывает ее с головой. Она хмурится и отдает последнее, что у нее есть, чтобы оттолкнуть планы прочь так далеко, чтобы не было и следа их. Крики бесчисленных бездн исчезают.

Они касаются друг друга, кожа к коже, и кажется, Аелисар не верит тому, что видит и чувствует.

– Попался. Вот и ты, – Торн улыбается ему почти обессиленно, встречаясь с ним взглядом. Он не сразу находит слова.

– Я не думал, что когда-либо… снова…

– Я поймала.

Снова смешок. Удивленный.

– Да. Поймала. Теперь я точно твой трофей. Уже по-настоящему.

Она смеется, пытаясь скрыть, как горит лицо и как ее бросило в жар. Он здесь. С ней, настоящий. Она смогла, и он живой – Аелисар, теплый, реальный.

– Теперь уже не так злишься, что я вломилась?

Он улыбается, отводит взгляд.

– У меня такая… война в сознании, за глазами, в душе творилась… в тысячный раз, казалось бы, но я был… такой онемевший, что мне было плевать, кого убивать, – внезапно он всматривается в ее лицо уже серьезно, и нет больше ни тени улыбки. – Я был онемевшим так долго, что забыл, как чувствовать по-настоящему, и что это такое.

Его пальцы переплетаются с ее. Аелисар тянет ее к себе, на кресло, на себя.

– Так что теперь я не против чувствовать, даже если это разобьет мне сердце.

Торн запоздало паникует, оказываясь у него на коленях. Не расплетая пальцев, он обнимает ее талию другой рукой и прижимает к себе. Ей кажется, что она горит, чувствует его живое дыхание кожей. Не знает, почему ей страшно, будто она может опозориться даже сейчас.

Она тонет в бесконечном золоте его глаз. Его выдох, ее вдох. Они касаются друг друга губами, вскользь, едва ощутимо.

Торн кажется, что она дрожит. Задерживает дыхание, сама не осознавая.

Один момент. Бесконечно долгий, вечный момент.

Она почти готова упасть ему в руки. Почти подается к нему сама.

Он скользит вниз, и его губы мягко касаются ямки между ее ключиц. Он прячет лицо в ее шее.

Проклятье.

Она выдыхает.

Они молчат, кажется, очень долго, прежде чем Аелисар подает голос:

– Останешься?..

У нее есть тысяча шуток про бардак в этой комнате, но она только кивает, теряясь в ощущении его лица у своей шеи.

– Конечно. Сколько захочешь.

XIV

Во сне она видит лесные песни, шелковыми нитями выплетающими истории, как полотно. У сна нет смысла, он полон красивых образов, которые она не может трактовать. Но реальность прекраснее слов.

Чужая кровать мягка, Торн теряется в черных покрывалах и мягких подушках. Когда она открывает глаза, напротив нее – умиротворенно-спокойное лицо Аелисара, будто он и правда спит.

Она боится шевелиться, боится дышать, чтобы не нарушить этой картины. Труднее только бороться с желанием коснуться этих встрепанных темных прядей, убрать их с диковатого реликтового лица.

Она не оставила его, пока сон не забрал ее. Ее одежда, праздничный белый костюм в следах чужой крови, комком сброшенный на пол, теперь добавляет комнате неряшливости. Аелисар одолжил ей кое-что из своих вещей, пустил в свою постель, никуда не исчез до сих пор, не перенес в отведенную ей комнату.

Это не чудовищный сон, обернувшийся чем-то настоящим для них обоих. Это реальность.

Торн не отрывает взгляда от его бесцветного лица, вновь и вновь изучая черты, которые никогда не забудет. Как и не забудет его самого.

Она задерживает дыхание, когда его ресницы вздрагивают. Он открывает глаза, встречается с ней взглядом, и на его губах появляется легкая, но такая искренняя улыбка.

– Проснулась.

От его хрипловатого голоса, от этого тихого слова, ее сердце начинает биться быстрее, но она забивает эти ощущения подальше внутрь.

– Ты мог бы разбудить меня раньше, если я слишком долго спала…

– Я не хотел. Ведь чем раньше бы ты проснулась, тем раньше ушла.

Ей почти нестерпимо хочется сказать, «я могла бы не уходить». Но это было бы нечестно по отношению к нему после вчерашнего и по отношению к себе. Это было бы неправильно.

Нужно срочно сменить тему.

– Знаешь, Аелисар, для кого-то, кто не спит, ну и огромную же ты завел кровать! Тут шестеро поместятся, и еще останется место. Зачем тебе такая кровать?

Она знает, что свернула не туда, даже до того, как видит лукавый блеск в его золотых глазах. Он улыбается так невыносимо, что ей хочется одновременно провалиться сквозь землю и залепить ему куда-нибудь.

Он молчит, улыбается и смотрит на нее так, будто видит перед собой воплощенную наивность.

Действительно, зачем же ему такая большая кровать. Молодец, Торн.

Она вспыхивает от смущения и немедленно садится, только бы не доставить ему удовольствия наблюдать свое краснеющее лицо.

– И не надо вот этого вот. Я не поверю, что ты, господин совершенство, водишь кого-то развлекаться в этот бардак, – она не знает, что несет, но слишком зла, чтобы молчать. Злость сквозит даже в дерганых движениях, когда она перевязывает волосы в два высоких узла. – Это, совершенно очевидно, только твое пространство.

Его рубашка соскальзывает с ее плеча, и Торн едва успевает поймать ее. Ловит его взгляд – голодный, почти алчный – но не боится. Не его.

– «Господин совершенство»?..

Он должен был выделить именно это в ее словах, да?

– Смысл был в том, что…

Он не дает ей договорить – хватает за талию и роняет обратно в кровать. Прежде чем она может понять, что происходит, Аелисар хватает ее за ребра и щекочет.

Она смеется, сопротивляется, визжит и отбивается, но у нее нет шансов. Он злодей и доведет ее до смерти от смеха, и все, что она может – избить его подушкой.

Торн сама не осознает, в какой момент прикусывает его за плечо. Не понимает, как, а главное, почему. Это просто случилось. Само.

Она царапает клыками его плечо сквозь ткань рубашки. Его шея, его горло – так близко, и она снова вспоминает этот вкус. Растерянная, она поднимает голову, встречается с ним взглядом и только тогда понимает, что он тонет в подушках, а сама она неясно когда успела рассесться на нем. Аелисар смотрит на нее всепоглощающе-внимательно, только на ее лицо.

– Можешь укусить меня, – говорит он так тихо, что ей кажется, это просьба. – Если хочешь.

От одной только мысли она вдруг начинает ощущать собственные клыки во рту слишком отчетливо. Хочет ли она?.. Торн может быть слепой во всем, но даже она сейчас не станет отрицать – да, хочет. Бесконечно сильно.