Лаэтэ – Витражи резных сердец (страница 54)
Все они нападают на него разом, искры и пламя, белые клинки и вспышки. Синхронно, будто пытаются разорвать. Она видит среди них кого-то из друзей Рашалида, видит Кетклешкота.
Почему. Почему?..
Лорд Элиденн мелькает в стороне, приложив кончики пальцев к губам, скрывая улыбку предвкушения. Огонь вокруг. Клинки из ночи мелькают лишь пару раз против огненных мечей Двора Шипов и Пламени.
Блестят голубые волосы и чужой клинок из кости. То, что было Туиренном, вздрагивает и застывает на месте.
Касклетара. Касклетара вонзила кинжал прямо в его спину.
Торн слышит крик – отчаянный, срывающийся крик. Чьи-то руки тащат ее назад, прочь. Зажимают ей рот. Она понимает, что это ее крик. Ее слезы.
Огненные клинки входят в дымное тело один за другим. Касклетара плачет, Кетклешкот вонзает свой кинжал рядом с ее.
На чудовищном не-лице Туиренна мелькает… эмоция. Детская, искренняя, наивная. «Как так».
Скевлаттал замахивается. Торн рвется прочь, проскальзывает сквозь, но Рашалид снова ловит ее.
– Нет, ни в коем случае! Не подходи!
Крылья Туиренна слабо вздрагивают.
А затем – пламень, свет, золото – и чернота, поглощающая все. Испепеленные тела, превращенные в терновые побеги. Скевлаттал, лорд Двора Пламени и Шипов, великий воин, корчится на полу. Он словно меньше – не иносказание, он
Взмах когтистой руки – и Скевлаттал поднимается… отрывается, изламывается, изворачивается наизнанку, искрами, пылью, светом, кровью и костями, мясом и ядом, и его кожа стряхивает с себя капли, как одеяло – пыль, а скелет пускается в комический пляс, прежде чем рассыпаться в прах. Кожа, полотно, остается висеть с мгновение и медленно оседает на пол, как старое подношение Расгарексару, Вороньему Господину.
Кто-то пытается бежать. Все двери закрыты, вьются терновые побеги, гаснет свет, поглощается целиком. Прекрасные стебли золотых роз дробят кости и рвут плоть, не теряя очарования.
Никто не уйдет. Летят ошметки и искры всех, виновных и нет, а Туиренн хватает за горло Кетклешкота и одной рукой сдирает ему лицо, а потом вскрывает тело и бросает на пол.
Касклетара просит. Плачет. Пятится.
– Я люблю Тебя. Это ради Тебя. Это больше не Ты, не Ты!
Его длинные пальцы-когти сжимаются на ее горле, он отрывает ее от пола. Смотрит в ее лицо жуткими пустыми глазницами и медленно сжимает пальцы, пока ее речь не глохнет, пока не пережимает ее горло в ничто, пока она не осыпается прахом на костяной пол.
Торн рвется вновь. Терновник бушует и рвет все на части, но она снова вырывается прочь.
– Он тебя убьет! – Рашалид испуган, поглощен паникой. – Торн, он…
Она оборачивается в слезах:
– Я его не оставлю!
Она его знает. Она чувствовала его, уверена в этом. Он реликт, но тот Туиренн, ее Туиренн, рядом.
Она выскакивает прямо перед ним, касается его груди. Он чудовищный вблизи, оживший кошмар, пустой и мертвый как великая Бездна.
– Прошу, перестань. Очнись!
Его рука сжимается на ее запястье, и ей кажется, он раздробит ей кость. И она отчаянно срывает зубами перчатку со свободной руки и бросается к нему, касаясь лица.
Пусть он почувствует. Ее страх – за него, за его чувства. Ее боль – за то, что с ним случилось.
Он замирает в своем жутком оскале. Опускаются крылья. Она видит, как снова белеет его кожа. Он становится меньше, возвращается к своему росту. Светлеет зал, возвращаются его прекрасные черты. Последними разжигаются и возвращаются его золотые глаза.
– Мне так жаль, – она не понимает, почему снова в слезах. Не может оторвать взгляда от его лица, будто если перестанет смотреть, он снова превратится… в это. – Все закончилось. Вернись ко мне, пожалуйста.
Осмысленность в его взгляде сменяется растерянностью. Злостью, досадой, вихрем эмоций. Он отпускает ее рывком и отшатывается. Рашалид бросается к ним, но Туиренн отталкивает и его и без слов исчезает.
– Он не в настроении. Нужно оставить его, дать ему время, и…
Торн его не слушает. Она ныряет в планы, и плевать, что она истощена – не имеет значения, она
У нее почти не остается сил, но она тянется за его золотыми огнями и скользит туда так быстро, как только может. Тьма затягивает ее, но последним рывком она выпрыгивает в реальный мир – и сворачивает на пол столик.
Она… снова в этой комнате. В полном бардаке, с рваными гобеленами и разбросанными вещами. Здесь темнее обычного, и она оборачивается, ища признаки Туиренна. Но видит… другое.
Перед ней – картина. Разрезанная наполовину. На целой половине она видит эгидианца с кожей чистого золота и лихой улыбкой настоящего злодея. Он прекраснее всех известных слов, и эти волосы – патина мягких волн. Он немного другой, будто бы, еще более потусторонний, чем обычные эгидианцы.
Торн нерешительно касается рассеченной половины, мягко поднимает к холсту. У нее перехватывает дыхание.
Счастливый. Живой и веселый, Туиренн, с такой же золотой кожей, как у большинства грискорнцев. Совсем другой, такой восхитительный. Что с ним случилось? Почему он рассек свое лицо?..
Грубая рука хватает ее за плечо, и Торн вскрикивает, когда ее разворачивает.
– Ты что делаешь здесь?! – Туиренн снова разгорается яростью, и Торн душит ужас. Ужас – и собственный гнев. – Думаешь, можешь врываться, куда попало, и тебе ничего не будет?! Ты думаешь, тебе все позволено, потому что ты особенная?!
– Нет!
Она вспыхивает и делает попытку вырвать руку. Безуспешно. Туиренн скалится.
– Удиви меня, почему ты сюда ввалилась? Или мне и с тебя шкуру содрать?!
– Я ввалилась сюда, потому что я твой друг!
Он кажется… опешившим. Молчит, смотрит на нее так, будто она сморозила форменную чушь.
– Я твой друг, – повторяет она. Ей не унять дыхание, и ее тошнит от страха. – И ты не в порядке. И ты не обязан быть один сейчас, особенно после того, что… случилось с Кас.
«Случилось». Туиренн смеется резко, горько и отпускает ее руку. Пара шагов назад, и он опускается на разбитое кресло прямо под столиком с золотой розой.
Под стеклянным куполом роза мерцает слабо, болезненно. На ней мало лепестков, и один, слабый, бархатистый, отрывается и медленно опускается вниз.
Торн пытается успокоиться. Делает шаг, другой к Туиренну и опускается на колени рядом с креслом.
– Прости. Я не представляю, что ты чувствуешь, но я рядом.
Он устало стонет, прячет лицо в ладонях.
– Не надо. Я сам виноват. Я должен был предугадать, но…
– …ты доверял ей.
Он издает смешок, нервный и истеричный.
– Торн, в моем возрасте видишь всех насквозь. Я мог бы предугадать. Я мог бы. Но… если бы я жил в этой постоянной паранойе, Торн, я превратился бы в то чудовище, которое от меня ждут, уже давно. Я не могу не любить их. И иногда я выбираю доверять. Создаю эти слепые пятна сам. Доверие – это выбор, Торн, и я сделал неправильный.
Ей практически больно это слышать. Она накрывает его руку своей, чувствует его неплотную суть, но ей плевать.
– Доверие – это выбор. И я выбрала доверять тебе.
Туиренн, наконец, переводит на нее взгляд. Он почти похож на себя прежнего. Вместе с тем кажется, что эта болезненная горечь никогда его не покинет.
– Тебе будто физически больно от ее предательства.
Он едва заметно морщится.
– Мне больно. Но это далеко. Если подумать, Торн, мы не были близки. Не были друзьями. Она даже не знала, как меня зовут.
Торн запинается, хочет возразить – как можно не знать его имя, он же Эрратт Туиренн – но потом понимает:
– Эрратт – это что-то, связанное с твоим родовым именем?..
Он кивает.
– Грубо переводя, «младший из рода». Если кто-то из старого рода принимает корону из терний, принято брать к родовому имени также статус в изначальной семье. Я был младшим из Туиреннов. Но это было так давно, что совершенно все забыли даже слово, не то что традицию. Чтобы ты понимала, ситуация настолько запущенная, что однажды я обнаружил себя в чрезвычайно неловкой ситуации.
Торн заинтересованно приподнимает бровь.