Лаэтэ – Витражи резных сердец (страница 48)
Но Рашалид – хороший учитель, и Торн ныряет вниз. Ее запрокинутая рука находит кинжал Ашберрада, кристалл блокирует кристалл, высекая ослепительную вспышку. Кинжал эгидианца мерцает, отсчитывая удар. Каждый блокированный прием засчитывается оружием. Каждая капля крови идет в счет.
Ашберрад исчезает вновь: огни, и ярость, и злоба, и месть. Торн отлавливает его, отскакивает со всем проворством арлекина и скользит, разворачиваясь, по костяному полу. Она не умеет исчезать и распадаться на бабочек, она медленнее и уязвимее, но она не позволит этому отнять у нее победу. Потому что она хитрее и знает о своих слабостях, особенно против самоуверенного злодея.
Кристаллы поют громкую, раздирающую слух песню при каждом касании. Вибрируют, звенят на высокой тональности, влияя на разум. Чем дольше они сходятся и расходятся, пытаясь застать друг друга врасплох, тем больше звенит у Торн в ушах, тем сильнее растет чувствительность. Ее тело начинает ощущать присутствие в гораздо большем радиусе, и она может заранее предугадывать, с какой стороны возникнет горячее, яркое, сияющее тело Ашберрада Иннуады.
Их дуэль разыгрывается, становясь громче и энергичнее.
Уходя, он забирает ее тепло, а нападая, окатывает ее горячей волной. Каждый раз, когда спину накрывает жаркое покрывало его света, Торн выдыхает, чувствуя прилив сил. Чем ближе Ашберрад возникает с каждым разом, тем живее и вовлеченнее она становится. Она помнит его руки в той темной роще и понимает, как тепло ей станет, если он обнимет-накроет ее со спины.
Голос Рашалида врывается в сознание, когда Торн почти пропускает кристалл, и тот царапает ее плечо. Она разворачивается и бьет наотмашь, отсекая часть волос Ашберрада, рассекая его шею. Сладкий запах его крови кружит ей голову.
Она чуть не потерялась в ощущении. Еще немного…
Ей трудно сфокусироваться. Она силой заставляет себя думать о Рашалиде, о своей ненависти, о чем угодно. Она не хочет чувствовать рук Ашберрада больше никогда. Видеть его лица не хочет. Этих клыков.
Она презирает его.
Есть другое лицо, другие руки, другая улыбка, от которых ее сердце начинает стучать как безумное. Она вспоминает его прекрасное лицо и короткое мгновение без его всепоглощающей мощи, и чувствует, как ее наполняет тепло.
Ее упрямство привело ее сюда. Она не может проиграть.
Ашберрад заманивал ее, затягивая дуэль. Думал, что может выиграть. Она знает, что рискует, когда позволяет себе мгновение промедления. Ощущает жар спиной. Свет кристалла между лопаток.
И тогда она «проскальзывает» на короткое мгновение и прыгает назад, сквозь Ашберрада. И тогда вбивает свой кристалл ему в спину по самую рукоять, проворачивает, чувствует, как паучьи лапки разжимаются и хватаются за его кости, и тянут, тянут хребет наружу. Ашберрад кричит-рычит, бессловесный.
Она не считает, что сжульничала. Реликты могут распадаться на свет и тени, она лишь нашла эквивалент.
Ее руки в крови, она отпускает кристаллический кинжал, который сам впивается в спину эгидианца, разворачивая плоть и кости, чтобы причинить боль. Торн отступает на шаг, выдыхает, облизывает губы и чувствует, как от сладости пьянит голову.
Ашберрад стонет перед ней на полу. Она чувствует прилив ликования, понимая, что он проиграл, что она может делать с ним все, что угодно. Что-то темное, зловещее в ней радуется и ликует, требует преподать ему урок. Напомнить ему, что такое боль, когда ты находишься на принимающей стороне.
Торн сжимает зубы. Это не она. Это ее злая кровь говорит – его кровь, садиста, убийцы, насильника. Торн не будет ей подчиняться.
Ашберрад рычит – и вдруг рывком выгибает спину. Кристалл выскальзывает из рваной раны и звякает об пол. Прежде, чем Торн успевает что-то понять, Ашберрад бросается на нее, как животное, и роняет на пол, прямо в кровь.
Она бьется затылком, теряет дыхание. Его рука снова на ее горле, озлобленное бешеное лицо почти касается ее. Он перехватывает руку Торн и с силой бьет о кровать, и она кричит, кричит так, как никогда в жизни, и мир теряет смысл, когда ее рука выгибается в обратную сторону, и из плоти прорывается сломанная кость.
Дуэль ничего не значит. Животные не играют по правилам.
Он душит ее. Коленом заставляет ее разомкнуть ноги.
Нет.
Она здесь не умрет. Она не проиграет.
Ей нужно только мгновение. Она сгибает колено, упирается ему в грудь. Он почти ломает ей ногу, когда рывком отгибает в сторону, но этого мгновения хватает ей, чтобы выхватить свой пепельный кинжал. Ашберрад наваливается на нее всем весом, она чувствует его руку на своей коже. Гнев и отчаяние испепеляют ее.
И пепел ее становится сталью.
Она позволяет ему упасть на нее целиком – и всаживает кинжал из пепельной стали ему в спину. Длинное лезвие просекает его насквозь и входит в ее собственную грудь. Ашберрад дергается назад, но она вжимает кинжал только сильнее, приковывая его к себе – а затем подается вперед и вонзает клыки в его горло.
Он рвется от нее прочь, его кровь сладкая и слишком горячая, жжет ее изнутри его паникой и неверием. Его сотрясает от пепельной стали, силы утекают в кинжал вместе с его кровью и кровью Торн, и сейчас они оба пьют его – она сама и ее клинок.
Она чувствует, как кинжал ложится в руку как родной, как тянет силы из Ашберрада и отдает ей. Эгидианец бьется над ней, она ослабляет контакт лишь на мгновение, давая ему отстраниться. Ее клыки все еще в его горле, но ей нужно это пространство, чтобы отпустить один клинок, выхватить второй и всадить Ашберраду туда, где у него нет и не может быть сердца.
Он кричит. Его кровь заливает Торн горло. Боль больше не имеет значения, она вновь чувствует свою сломанную руку, излеченную от пары глотков из древнего реликта. На мгновение она встречается с Ашберрадом взглядом, скалится ртом, измазанным в его крови, а потом она наотмашь бьет его лбом по лицу и выскальзывает из-под него.
Парализованный пепельной сталью, он корчится на полу, задыхаясь, и Торн отвешивает ему пинок, заставляя перевернуться на спину. Когда она садится на него, то видит в его глазах панику.
И эта паника, этот страх заставляют ее ликовать.
– Если ты не сражаешься по правилам, – выдыхает она едва слышно, но знает, что он поймет, – то и сдохни, как зверь.
В ее руках – кинжал из кристалла, словно сам собой подвернувшийся рядом, жаждущий крови, которой не получил.
– Это тебе за маму, мразь.
Паучьи лапки раскрываются колючей клешней, и она наслаждается последним мгновением ужаса в его бело-золотых глазах, прежде чем всадить кристалл ему в горло. Лапки сжимаются, распарывая плоть – и она резко дергает руку в сторону, отделяя его голову от тела.
Его свет гаснет, и перед ней медленно потухает и оседает едва плотный силуэт из высыхающих лепестков. Она поднимается на нетвердых ногах, отшатывается прочь. Наклоняться больно, голова начинает кружиться, а в глазах – темнеть, но она все равно забирает все три свои клинка. Стирает кровь простыней и обессиленно опускается на кровать. Все это время она не отводит взгляда от головы и тела Ашберрада, будто боится: если она отвлечется хоть на мгновение, тот исчезнет, чтобы потом вернуться и отомстить.
Торн не знает, сколько просидела так. Кажется, она выпала из реальности.
Она подскакивает на месте от грохота, с которым пинком выбитая дверь бьется о стену. Рашалид влетает в комнату в ослепительном свете, и она даже хочет зажмуриться, настолько он яркий. Он всегда был таким ярким?
Рашалид смотрит на окровавленное разлагающееся на глазах тело с почти детским непониманием на лице. С мгновение он будто бы не отдает себе отчета в том, что видит, а потом медленно переводит взгляд на Торн.
Она видит зеркало за его спиной и себя в этом зеркале. Один узел волос висит на шее мешком, весь рот измазан в крови, одежда частично порвана. Она смотрит на брата в ответ и неловко улыбается, разводя руки в сторону.
Так уж вышло, что уж теперь.
Он выдыхает, ругается так грязно, что ей отчего-то хочется смеяться, а затем сгребает ее в охапку и обнимает.
Все болит, и она морщится, но отстраняется далеко не сразу. Он и правда слишком яркий сегодня, какой-то другой.
– Ты на всю голову отбитая, – выдыхает Рашалид ей на ухо и отстраняется. – Почему ты не сказала? Я бы…
– Ты бы наплевал на все и пришел оттаскивать его от меня, – отвечает она, прилагая все усилия, чтобы стоять ровно. – А потом были бы последствия, для тебя и для Туиренна. Я из ничьей семьи, Раш, и он оскорбил меня в статусе гостя. Я не нарушила никаких заплесневелых традиций, когда вызвала его, и он напал на меня после того, как я победила. У меня были все права убить его в его же собственном доме.
Он чуть сжимает ее плечи, но тут же отпускает, когда видит, как она морщится. Раш бросает еще один озадаченный взгляд на тело.
– Ты и правда убила его.
– Да.
– Я боялся найти здесь… даже не знаю, что. А увидел это. Может, в этот раз он переродится во что-то нормальное.
У нее сомнения на этот счет, но она молчит.
– А ты в порядке.
– Не сказала бы, что это «в порядке», – она горько усмехается. – Он мне руку сломал.