Лаэтэ – Витражи резных сердец (страница 47)

Торн скептично поводит бровью, и Раш коротко кивает, будто бы без слов говоря: «Ну да, что это я».

– Кристалл, как и стекло, о спорах, но совсем об иных. Если кто-то тебя обидел, если ты хочешь что-то доказать, кого-то унизить, показать, кто тут хозяин, ты выбираешь кристалл. В стеклянное оружие идет перемешанный с песком пепел давно павших, в кристалл вращивается плоть и кости вымерших видов. Если точнее, хребты и ребра. Ресурс, как ты понимаешь, ограничен, так что если у твоего оппонента есть кристаллический клинок – у него достаточно сил и весьма значимый статус, чтобы сражаться за право кого-нибудь публично унизить.

Торн морщится от того, как это звучит, и Раш сердито хмурится.

– Это не мелочи, Торн. В неверно проведенном поединке тебе может захотеться, чтобы тебя укусили. Что автоматически значит, что ты разрешаешь делать с собой всякое и после дуэли, понимаешь?

Она думает с мгновение, анализируя услышанное и разглядывая черноту кристалла. Он бликовал в тусклых огнях поляны, но словно бы изнутри.

– Вызов на кристаллическую дуэль может быть ритуальным ответом на открытые зажимания и домогательства?

Раш кажется удивленным, но лишь на мгновение.

– Может. Так и нужно делать, Торн. Только не всем хватает силы воли довести поединок до конца. Это битва порывов и чувств в той же степени, что и клинков. Тебе нужно быть неприступной, закрытой и враждебной. А суть физической части поединка в том, чтобы ткнуть этой некогда хребтиной твоему оппоненту в хребтину.

Она кивает, повторяя за Рашалидом захват. Кинжал лежит в руке будто бы неохотно, и Торн вздыхает.

– Я ему не нравлюсь.

– Он привыкнет.

– Не знаю.

Раш шумно выдыхает и щелкает ее по носу.

– Серьезно, Торн, ты пепельной сталью орудуешь, а это такая мерзость – хуже не найти.

Она хмыкает.

– Эта сталь меня тоже ненавидит. Каждый раз внутренне борюсь с ней, чтобы просто коснуться. Знаю только какие-то сказки про то, как с ней якобы можно совладать.

Рашалид отворачивается, и, бросив на него взгляд, она замечает, что он улыбается. Тогда она всерьез подумывает кинуть в него шишкой. Просто так.

– Знаешь, пепельная сталь любит кровь. Я обещал тебе секрет, так вот он: эти ножи ждут от тебя жертвы, и жертвы серьезной, и только в момент отчаяния. Но ты уже почти подавила их волю, так что финальная связь – лишь вопрос времени.

Она замирает, внезапно смущенная.

– Ты думаешь?

– Конечно. Мы семья, Торн. Я знаю, что никакое своевольное живое оружие тебе не указ. Не с твоим упрямством.

– Я не такая уж и упрямая.

– Всех впечатлила, от ножей до Туиренна.

– Эй!

Рашалид уворачивается от ее попытки толкнуть его в плечо, и в следующее же мгновение его кристаллический кинжал касается ее лопатки, а сам он вкрадчиво шепчет со спины:

– Никогда. Не позволяй себе отвлекаться в дуэли.

Она оборачивается, мерцая огнями, но Рашалида уже нет. И в следующие часы она получает столько тычков в спину, сколько не получала за всю свою жизнь.

Она знает, что новообретенные друзья правы. Но Торн просто не может прекратить вспоминать и ненавидеть Ашберрада. У нее не выходит спать, ей снятся кошмары, и когда она просыпается в бесцветном мире без единого звука, ей далеко не сразу удается совладать с ужасом и осознать, что она случайно «проскользнула» во сне. Впервые она рада тому, что Туиренн сейчас далеко, занят чем-то серьезным в других Дворах. Она не хочет, чтобы он чувствовал ее страх и отвращение.

Амиша как-то попыталась ее утешить. По-своему, разумеется. Сказала, что это отношение разрушает Торн, что пока она цепляется за проблему, она уничтожает себя. Но тем, для кого не существует концепта родителей как такового, не объяснить, почему нельзя просто взять и выкинуть из головы, как собственный отец пытался сделать с ней то, что сделал когда-то с ее матерью.

Она не может спать. Без конца смотрит на то, как тускло мерцает изнутри зловещий кристаллический кинжал. Рашалид сделал это оружие специально для Торн, сам. Не чтобы она его использовала, но чтобы у нее был собственный клинок на всякий случай. И злой черный кинжал, может, и не любит Торн, но кое в чем с ней согласен: он создан не для того, чтобы лежать без дела.

Она знает, что все сказали бы ей, могла бы воспроизвести-передразнить каждого доброжелателя. И все же, вот она выскальзывает из одеяла и бесшумно одевается, завязывает волосы в два высоких узла и закрепляет перевязь со своими клинками. С мгновение она смотрит на злой кинжал из кристалла – и решительно снимает его с тумбочки, не давая ему времени окатить ее презрением.

Но кинжал считывает ее намерение, и его злоба греет ее руку. Клинок принял ее сторону.

Она выскальзывает из комнаты в непроглядные коридоры, мимо расписных витражей и тяжелых гобеленов. Узоры золота и темного металла рисуют легенды Двора Отблесков и Отголосков, и против воли она ловит на одном из окон историю о том, как лесной ручеек схватился с дикой рекой и обернул ее собственное русло против нее. Нуада да Аднаан – Ручей, что идет против всех.

Этот дворец живой, Торн это знает. Читает ее и не останавливает, показывает путь.

Она впервые выходит на эту тропу и позволяет Двору вести ее. Ей кажется, еще немного, и страх заставит ее развернуться, но вот, не успевает она присмотреться к дороге, как перед ней оказывается дом Иннуада – «из реки».

У реки, лесной и бурной, стоит огромное дерево. Его ствол выточен изнутри, и над водой вырастает узкий, но высокий дом до самых темных крон. Светло-золотые огни почти не горят, дверь измазана кровью, винтовая лестница идет по внешней стороне, оплетая все здание целиком. Она узкая, а перила сделаны из чужих костей.

С мгновение Торн не делает ничего. Закрывает глаза, не дает себе думать, позволяя шуму воды унести ее страх в глубину темных чащ, а чувствам – прощупать все пространство вокруг. Здесь нет никого, только одинокий яростный свет в комнатах выше.

Выдохнув, она делает первый шаг на узкую лестницу. Ее голова пуста до чистейшего звона, пока она неспешно поднимается наверх. Когда ее рука касается двери на третий этаж, ей кажется, что сам дом поддается, заманивая ее глубже, дальше.

В логово зверя.

Внутри пространства больше, чем кажется снаружи, но это давно перестало удивлять ее в реликтовых домах. Она минует галереи претенциозных картин о сражениях и неприятно детализированных рисунков обнаженных юношей и девушек. У жертв прослеживается типаж: раса не имеет значения, но они все юны, светлокожи и светловолосы, изящно-тонкие и залитые кровью. Можно рассмотреть любую деталь на их искусанных, избитых телах, ведь на белой коже следы побоев и пыток видны особенно четко.

Она идет мимо. Останавливается лишь в зале трофейных и ритуальных клинков. Она в доме дуэлянта, но она знала это и раньше, и знала, что пришла взять.

Ашберрад Иннуада сидит на полу своей спальни, прикованный за шею к перилам кровати. Постель сбита и смята, на полу бардак из рваной одежды и битых ваз. Длинные жемчужно-золотые волосы эгидианца спутаны, но он не перестает выглядеть красивым. Хотя для Торн уже давно не секрет, что красота – верный спутник настоящего зла, маскирующая истинную природу за яркостью.

Ашберрад встречает ее немигающим взглядом, будто знал, что она придет. Возможно, это так.

Она так тревожилась, идя сюда, но видя злобное лицо эгидианца – лицо ее отца – она внезапно понимает, что ее накрывает ледяное спокойствие. Она уже здесь. Она должна была оказаться здесь давно.

Она чуть склоняет голову набок, смотрит на Ашберрада и не чувствует… ничего.

Как зверь, он следит за каждым ее шагом. Она подходит ближе, смотрит оценивающе-холодно. Помнит его грубые пальцы на своих ребрах и клыки в шее. Помнит все остальное.

– Ашберрад Иннуада.

Он смотрит на Торн неотрывно. Даже сейчас, на коленях и подчиненный, он умудряется выглядеть угрожающе-вызывающим. Но ей плевать на то, что он пытается изображать.

Ее страх сворачивается внутри, жмет на нее, кричит и бьется о стенки души, как бьются о стекло обезумевшие птицы. Но она сильнее любого страха и не собирается позволять ему управлять собой.

Торн обходит эгидианца кругом. Он следит взглядом, но не поворачивает головы.

– Я прощаю тебя за то, что ты сделал в Ночь звездопада.

Замок пепельного ошейника падает с его шеи с громким стуком. Ашберрад хватает ртом воздух, но в следующее же мгновение замирает, когда Торн прижимает множество паучьих иголок ее кристаллического кинжала к его позвоночнику.

– Но я не прощаю тебя за то, что ты сделал с моей матерью. Я не прощаю тебе оскорбление, которое ты нанес мне и моей семье.

Она проворачивает кинжал, рисуя круг на его спине, и золотая кровь проступает сквозь ткань его легкой одежды. Ашберрад вскакивает, в одно мгновение развернутый к ней лицом, и тогда она бросает кристаллический клинок из его оружейной ему прямо в лицо.

На Торн накатывает холод, и здравый смысл верещит, требуя осторожности, но она сжимает рукоять своего кинжала до боли в пальцах и заканчивает:

– Принимаешь вызов – или язык проглотил?

Ашберрад скалится почти ликующе и легко звякает своим клинком о ее, принимая.

Помещение подчиняется воле хозяина, в одно мгновение становясь больше и шире, давая им пространство. Они расходятся на нужное расстояние – и в следующее мгновение Ашберрада нет, и все заполоняют золотые лепестки.