Лаэтэ – Витражи резных сердец (страница 40)

Торн трудно сдержаться от гримасы. Всегда, когда о Туиренне говорят так. Будто он какая-то сущность, обезличенная, слишком глобальная.

Его улыбка, его горечь, его целеустремленность – это что-то живое, настоящее. Как они могли забыть?

Рашалид недоволен, но больше ничего говорить не собирается. Здесь это не принято, запрещать что-то тем, кого любишь, чтобы их уберечь; любовь здесь значит доверие, даже если это доверие идет рука об руку с риском для жизни.

– Хорошо. Если лорд Туиренн говорил, я готова идти хоть сейчас.

Кас, кажется, рада это слышать.

Кетклешкота не видно в лесу, и чувствительности Торн пока не хватает, чтобы засекать его присутствие рядом с собой. Он всегда где-то рядом, когда она оказывается в чаще, но Торн знает это только потому, что ее заранее предупредили о нем. Кет не следит за ней намеренно, у него свои обязанности: понять, куда пропадают дикие лесные реликты, откуда кости по бокам витиеватых тропинок. Она знает, что эти пропажи беспокоят всех во Дворе Отголосков, и иногда едва сдерживается, чтобы не напроситься помогать. Ее останавливает только прозаичное четкое осознание, что она со своими знаниями никак ситуацию не изменит. А может, и вовсе сделает хуже.

Они с Касклетарой преодолевают темные рощи и перечеркнутые витыми корнями тропинки с легкостью птиц, и Торн нравится видеть лес изнутри. Дворец и окрестности бесконечны и прекрасны, но у дикого леса совсем другой дух и совсем другой запах. Все здесь кажется живым.

Мутная красная люминесценция освещает дупло, и оттуда за ними следят большие полосатые стрекозиные змеи, стрекоча жвалами зловещую песню. Из-за черной листвы выскальзывают порой почти невидимые хвосты полуспящих сытых хищников, а в какой-то момент Торн почти слышит мягкие шаги на ветвях над их головами; кто-то следит, ведет их, смотрит, чтобы не зашли туда, где их не ждут.

Маленькие существа юркают на периферии зрения, и Торн понимает, что не заметила бы их ранее, не понимая, как живет этот мир. Она видит настолько, настолько больше теперь: следы копыт кого-то двуногого, пометки стеклянным ножом на сухой крепкой коре, листья и корешки, сложенные кругами, словно после чьих-то ночных хороводов. Лес живет сам, за пределами дворца древнего лорда, и Торн ловит себя на мысли, что хочет знать все о нем.

Она хочет узнать все о его мире. О своем мире. Неважно, насколько он жуткий. Этот мир достоин спасения. Но жертвой ли?

Чтобы отвлечься, она цепляется за один из недавних комментариев спутницы, и полушутливо спрашивает:

– Так, оценивая уровень опасности существ здесь… насколько смертоносно то, к которому ты меня ведешь?

Кас думает с мгновение, затем нерешительно пожимает плечами.

– Смотря с какой стороны посмотреть. Наариш… скажем так, дарует спокойствие. В форме неких услуг, которые не раскрывает никому, кроме просителя. Чаще оплата нематериальная, вроде обещания или услуги. Но Он – Он бы ни за что не послал тебя к существу, которое запросит слишком много. Так что не переживай.

Яснее не стало. Торн вздыхает.

– Я никогда не смогу охватить все, что есть в Темных Дворах, не так ли?

Кас улыбается ей. Ее улыбка полна клыков, но какая же она теплая.

– О, да! Но не переживай. Мы сами удивляемся чему-то новому время от времени. Здесь даже есть дикий бродячий крик.

Торн запинается об корягу. Непонимающе мотает головой.

– Прости, что?

– Крик. Да. Если когда-нибудь ты заблудишься в лесу в полном отчаянии, можешь приманить крик. Он разрушает все, возле чего оказывается, и любых живых существ накрывает чудовищной болью потери. От него можно только прятаться.

– Как… это могло появиться вообще?..

Кас молчит с мгновение, потом отворачивается.

– Это Его крик. Я не рискнула спрашивать, что вызвало его, но выброс столь сильных эмоций лорда Двора способен создавать и не такое.

Разговор снова пришел к Туиренну, и Торн кажется, что она ощущает неловкость. Кас нервно потирает плечо.

– Вы с ним сблизились. Мне приятно видеть, что он не закрывается от новых лиц. Хотя, наверное, это потому, что ты можешь его понять.

Ей не скрыть, как она смотрит на руки Торн. Ткань перчаток скрывает линии на коже, но не правду об их существовании.

– Скажи, каково было… расти с ними? В… детстве? Что другие существа чувствуют, когда касаются тебя?

Торн озадаченно моргает – и тут же отворачивается. Кас не знает. Она не знает, как появились отметки. Она – разведчик для Туиренна, его доверенное лицо, но он… ничего ей не сказал? Разве они не близки?

– Туиренн совсем ничего не говорил обо мне? – вопрос срывается с губ сам, прежде чем Торн успевает подумать, стоит ли ей вообще об этом говорить.

Кас качает головой.

– Он недоверчив и скрытен со всеми. Даже со мной. Я могу ощущать все могущество мира, когда мы вместе кожа к коже, но ничего не узнаю о нем самом.

Торн ощущает, как горит лицо. Эти… детали их взаимоотношений – этого она не хотела знать. Бездна, только бы теперь суметь выбросить из головы.

Почему это вообще ее волнует. Лорд Двора – это лорд Двора, он проводит время, с кем хочет. Она для него – всего лишь удобный портал в точку под названием «самопожертвование».

– Он не показался мне скрытным, – как казалось Торн, он раскрывал свои эмоции так охотно и ярко. А может, это она так жадно хваталась за них? – Кас, он же так легко отвечает на любые вопросы!

Глаза Кас распахиваются широко, она сама – воплощенное удивление. Качает головой, голубые пряди падают ей на глаза.

– Как я смею? Он – это… это Двор, Торн, это воплощенная суть всего мира. Неземной, далекий от нас. Я не осмелюсь.

Торн смотрит на нее с удивлением, которого не ждала от себя. Смотрит в искаженное зеркало, отображающее, как глупо отделяла она сама себя от этого мира, рисуя тене книжными образами из страшных сказок, лишая их права на что-либо еще.

Туиренн – не какая-то там сила в обманчивой форме юноши. Как можно быть ему столь близкой и далекой одновременно? Как можно делить с ним постель и считать его ворохом образов в оболочке?

Он же… любит вопросы. Он любит рассказывать и любит чужой интерес. А еще светлячков, когда эгидианцы вспыхивают от эмоций и освещают пространство вокруг. Ему нравится мелодия вечернего ветра, но он не любит музыку лесных огоньков, и готов звать их только на праздник. Он хочет знать больше о землях за лесом, но может только смотреть в зеркала из-за сковывающего его долга. Он не любит сказочное игристое вино. Он любит кленовые венки и книги в мягкой обложке.

Как – как все вот это можно лишать права на реальность? Сводить его к мешанине суеверных домыслов и вскормленных невежеством страхов?

Да кем бы он ни был, он… заслуживал того, чтобы его видели. Его, а не наклеенный, как цирковая афиша, образ.

Он заслуживает того, чтобы его любили. Любили без бремени любви навязанной, любили его самого вне рамок безусловной любви к лорду Двора и создателю.

Как Касклетара могла быть рядом с ним и не понимать всего этого?

У Торн нет ответов сейчас, и она молчит, пораженная. Касклетара расценивает ее молчание по-своему.

– Он щедр ко всем. Мне была оказана честь быть с Ним, касаться Его. Он уже давно будто забыл об этом, но, наверное, это правильно. Он – это Он.

Она делает только хуже, и Торн почти тошнит. До боли в костях ей хочется сейчас провалиться сквозь эту проклятую реальность, бросить все и рвануть во дворец безумным спугнутым зверем. Найти Туиренна, взять его за руку, вытолкнуть прочь голодную Бездну и позвать его-настоящего танцевать и жить моментом.

– Расскажи мне о Наариш, пожалуйста. Вдруг придется платить ей тем, чего у меня нет! – почти-ложь, но Торн учится формулировать, и у нее получается все лучше.

Кас наполняет ее разум мутными предостережениями, но, не зная причины, не может посоветовать ничего наверняка. Когда Торн одна ступает на поляну перед маленьким каменным домиком, она все еще слабо понимает, что ее ждет.

Сперва ей кажутся странными фонарики на тонких столбах, но вот она приглядывается, и ей становится не по себе. Все фонари здесь – наколотые на пики высушенные маленькие головы большеносых существ. Их красные колпаки натянуты по самые кончики этих крупных носов, и огни светят через пустые глазницы и алую, жесткую от засохшей крови ткань.

Здесь есть и другие огоньки, маленькие музыкальные существа под крышей напоминают насмешку над самими собой, мертвые, высушенные. Светлячки устроили дома в их телах, выплетая светящиеся нити вокруг железных крюков. Торн видит плетение нот, вьющееся от тельца к тельцу.

Она, кажется, жалеет, что Кас не пошла с ней. Знает, что оба викториана следят за ней и чуть что прибегут на помощь, но для хороших отношений с Наариш Торн нужно постучаться в дом одной.

Она замирает, едва поднеся руку к дереву. Сороконожки бросаются в стороны и исчезают в широких рассохшихся щелях. Поборов отвращение, Торн размыкает нервно сжатый кулак и отстукивает мягкий ритм ноготками.

Дверь отворяется, стоит ей закончить. Совершенно бесшумно, изнутри виднеется теплый рыжий свет огня в камине. Ничего не скрипит, когда Торн ступает на деревянный пол, внутрь, в эту сырость и жару. Здесь грязно, и ей кажется, что по ее коже что-то ползает, но она помнит, что оскорбить древнего жителя леса очень просто, и удерживает себя от порыва передернуться.