Лаэтэ – Витражи резных сердец (страница 42)
И их всех больше не было. Ни невидимых завоевателей, ни смелых покорителей неба, ни любопытных существ из пучины.
Ни Амиша, ни Шаннлис не казались впечатленными тем, что видели. Даит-аин говорила, что все это может быть и выдумкой, потому что об этих образах никто не знает. Шаннлиса не интересовала история. Его, кажется, вообще ничего не интересовало, кроме Торн и того, чувствует ли она в этих образах что-то особенное из-за своей метки.
Она чувствовала, но по иной причине. В памяти сияли все слова, что говорил Туиренн о вымерших и ныне забытых видах, его невысказанное отчаяние в попытках уцепиться и сохранить хотя бы крупицу уходящей истории. Вот оно, все здесь, все, что он смог сохранить. Позволяет заглянуть в прошлое хотя бы на мгновение.
– Это в любом случае история, – сказала как-то Амиша, практически утаскивая Торн из старой секции библиотеки, где не было ни одной книги на известном языке. – Эпохи уходят, и это нормально. Не позволяй чудовищу убедить тебя в том, что пыльные древности его хищных времен дороже настоящего.
Торн не думала о том, что прошлое лучше настоящего. Но и просто так отрицать то, что многое было потеряно, словно ничего не значащее, она не могла.
Чем больше отголосков прошлого она видела, тем сильнее ей казалось, что с тех пор исчез целый мир, и все, что осталось – осколки камней и костей, а среди них – один бесконечно-верный, вечный юноша, отказывающийся отпускать.
Но говорить об этом с Амишей и Шаннлисом было бессмысленно. Раш понимал ее лучше, но он почти всегда был чем-то занят, пропадал где-то в темном лесу. Занимался пропажами.
Сегодня они хотели исследовать территорию за пределами сада. Торн не вынуждали давать никаких обещаний – она могла бы выйти и за пределы территории дворца. Но после двух попыток побега она сама не спешила выходить за ворота без повода. Внутри хватало интересного – и было менее опасно.
Не сегодня.
Она слышит плач гораздо раньше, чем ее спутники. Абстрагируется от щебетания Амиши, замирает на месте, вслушивается. Дело не в том, что они слышат хуже нее; у даит-аин отменный слух. Они привыкли к крикам и слезам здесь, не обращали внимания. Но Торн – Торн этого не могла.
Не говоря ни слова, она сворачивает в темные аллеи. Воспоминания о нападении Ашберрада заставляют кожу покрываться мурашками, но она пытается держать эмоции в узде. Шаннлис хватает ее за руку, тянет на себя, почти стаскивает перчатку.
– Не надо. Не рискуй! Давай уйдем, – у него во взгляде прорезается что-то почти просящее. Амиша поддерживает его, преграждает Торн путь.
– Не лезь. Правда, не лезь. Туиренн не может защищать тебя все время. Ты ничего не можешь сделать его зверям.
Торн почти тошно. Она вырывает руку.
– Хорошая позиция, Амиша, ненавидеть их со своего безопасного холма, где так легко выглядеть лучше, ничем при этом не рискуя и ничего не делая.
Даит-аин замирает на мгновение, а потом вспыхивает, мерцают серебряные прожилки в угольных безднах ее лица, кривится прекрасная линия губ, обнажая клыки.
– Ничего?! – о, она задета, и Торн ловит себя на том, что рассматривает ее эмоцию с интересом. Чужой гнев словно наполняет ее энергией. – Я вызволила себя из плена сама, Торн! Я убила своего хозяина, я убила претендентов. Я лезла из кожи вон, чтобы освободиться, и шла против всех. Не смей говорить, что я не сделала ничего!
Она не понимает, не улавливает даже примерно. Торн осознает, что находит это изумительным и отвратительным одновременно.
– Может, в этом и смысл, – говорит она спокойно, подступая к Амише на полшага. С такой позиции даит-аин кажется поразительно маленькой. – Что ты лезла из кожи вон для себя, но никогда – для кого-то другого?
Новый крик отвлекает, и Торн не дает девушке ответить – срывается с места, исчезает в листве. В темноте аллей она легко находит эгидианский свет, и вот перед ней – три тене, а в кругу зажатая ими девушка.
Кожа темнее свежей земли, волосы черные, блестящие как смола. Она невысокая, еще хорошенькая, пусть и истощенная. Расс-а-шор. Как Майли.
Что-то надламывается внутри Торн, когда она видит, как один из двух викториан зажимает девушку у ствола дерева, в то время как изящная эгидианка с искренним разочарованием заглядывает жертве в лицо.
– Ну не кричи. Нам ведь весело. Разве нет? – от того, как ее золотые пальцы касаются лица девушки, не могут не остаться болезненные следы.
– Пожалуйста, – всхлипывает она. – Прошу… я больше не…
– Но тебе ведь было хорошо с нами! Мы только начали, почему тебе обязательно нужно портить веселье?!
Она почти плачет, эта расс-а-шор. Викториан дергает ее к себе, вжимает в себя спиной, гладит по волосам.
– Будешь плакать, я укушу тебя.
Девушка пытается разжать его руки, отнять их от своей груди, но у нее нет сил. Она вся в следах клыков.
– Я больше не могу… танцевать…
– Но мы только начали! – эгидианка топает каблуком. – Сколько можно?! Зачем тебе ноги, если ты не танцуешь?!
Она тянется схватить девушку, но Торн успевает возникнуть между ней и жертвой. Эта эгидианка – прекрасный этюд в оттенках розового золота, но отчего-то Торн не может видеть ее красоту за голодом во взгляде и капризной жаждой пользоваться другими.
– Хватит.
У Торн нет никаких прав себя так вести. Она понимает, что ввязывается в беду. Второй викториан уже скалится, но Торн не может позволить себе разорвать контакт с эгидианкой.
Та непонимающе хмурится, в одно мгновение сердитая.
– Это что еще значит?! Она моя! Найди себе свою, полукровка!
– Она скоро станет ничьей, когда умрет от изнеможения посреди ваших игрищ.
Эгидианка скалится, рычит, но когда сзади звучит слабый голос ее жертвы, осекается:
– Ульни… я правда, правда… не могу больше.
Викториан, который держит ее, шипит и прикусывает девушку за плечо. Торн немедленно оборачивается к нему с клинком наготове:
– Всадишь в нее клыки еще раз, – я всажу в тебя нож. Идет?
Ульни рывком разворачивает Торн к себе:
– Кто дал тебе право распоряжаться моей добычей?! Хочешь отнять ее на дуэли, так вызывай меня, а не их! Алита моя!
Торн сжимает зубы, сдерживая злость. Она ничего не понимает в реликтовых дуэлях. Раш начал обучать ее бою, но было еще бесконечное множество тонкостей, которые она не успела узнать. Все здесь строилось на каких-то странных правилах, которые она не понимала.
– Мне не нужна твоя Алита, – Торн подбирает слова осторожно. Она не боится за себя, но, если она что-то сделает не так, девушка может пострадать. – Но ты не видишь, что убиваешь ее?
Эгидианка скалится.
– Капризы. Ей нравится со мной. Она пела мне и любит меня.
Алита всхлипывает. Торн не может не думать, насколько привычное дело здесь – любить своих пленителей?
– Ты не видишь? Она еле на ногах стоит. Если тебе плевать, умрет она или нет, отдай ее мне или отпусти, – на этих словах Ульни снова скалится и рычит, но ее прерывает молчавший до того викториан:
– Не ввязывайся в драку с этой, – он кивает на Торн. – Слышала, что стало с Ашберрадом? Туиренн превратит нас в костяные украшения для своего сада, если мы поцарапаем ее.
Ульни думает с мгновение. Драка и дуэль – не одно и то же, и она выхватывает ритуальный клинок для вызова. Торн едва успевает уйти с линии и вскидывает руки вверх.
Она проиграет, не зная хитростей, и весь этот фарс тогда станет пустой показухой.
– Хватит! Мне не нужна твоя девчонка! – эгидианка явно не понимает, что происходит, и Торн, игнорируя шипение викториана рядом, грубо хватает Алиту за запястье, тонкое, как у птицы. – Не видишь, нет? Сколько она, такая, вынесет? Она не может больше с вами играть!
Ульни снова топает каблуком.
– Но я хочу!
В голове звенят слова Туиренна, и Торн ловит себя на мысли, что начинает понимать. Голод может быть тихим, если обращаться с ним верно, но эти – эти тене ненасытны, не видят границ, не видят ничего.
– Прошу… Ульни, – снова всхлипывает Алита.
– Но ты любишь меня и должна развлекаться со мной!
– И она будет, – снова встревает Торн. – Дай ей поспать. Дай ей воды. Она смертная, в отличие от тебя, и если не хочешь, чтобы она закончилась раньше, чем ты это поймешь, дай ей передохнуть.
Торн отвратительно от собственных слов. От того, что она свела эту девушку до уровня домашнего животного на руках у безответственного ребенка. Но, кажется, так она смогла заставить Ульни задуматься, а значит, все было не зря.
Эгидианка убирает клинок и жестом заставляет викториана отпустить девушку.
– Мы с тобой не закончили, полукровка. Не вмешивайся в чужие дела больше.
Торн искренне хочется огрызнуться, но она с трудом удерживает себя. Только бы не испортить то, чего она добилась.
Реликты исчезают вместе со своей добычей. Торн устало опускается на траву, игнорируя шаги подбегающих Амиши и Шаннлиса.
– Ну вот зачем ты полезла, она будет помнить пару минут, а потом снова будет издеваться над девчонкой, – говорит Амиша. Касается ее руки, но Торн отдергивает свою и морщится. Шаннлис хмурится, как всегда холодный.
– Заткнись, Амиша. По крайней мере, Торн хоть что-то сделала, – он опускается рядом на корточки, заглядывает ей в лицо. – Торн. Это было смело. Но сражаться с ними всеми нельзя, ты не справишься. Прошу, береги себя, пока мы еще… еще здесь.