Лаэтэ – Витражи резных сердец (страница 44)

– Что?..

Шаннлис не выражает ни одной эмоции, только чуть дергано склоняет голову набок.

– Рашалид Иннуада. То же, что и Ашберрад Иннуада. Разве тебе не показались похожими их лица?..

Она не хочет думать об этом. Она же… она же видела это сходство, просто не придала ему значения. Она даже на одно короткое позорное мгновение, спутала Рашалида с Ашберрадом, когда последний в Ночь звездопада украл ее в темноту. Почему она… просто выбросила это из головы, проигнорировала?

Шаннлис говорит что-то еще, но она не слушает. Соскальзывает с ветки, падает свободно, в последний момент успевая перехватить книгу покрепче. Вскакивает с травы в полупрыжке, как кузнечик, и бежит прочь.

Рашалида нет на поляне, но она не собирается сдаваться. В несколько мгновений она оказывается в дворце, бежит по залам с витражами, только подсознательно зная, куда ей сворачивать. Взлетает по лестнице вверх, грубо стучится, долго, пока ей не открывает ошарашенный брат, оглушенный ее разящим гневом.

– Что случилось?..

Он не получает ответа – Торн по-новому всматривается в его лицо, ища хоть какую-то крупицу, чтобы опровергнуть слова Шаннлиса, но видит только больше сходства. Они не идентичны, их лица с Ашберрадом – разные, но сходство черт отрицать нельзя.

Она пытается втолкнуть Раша внутрь, но натыкается на барьер, и почти шипит сквозь сжатые зубы:

– Впусти!

Рашалид вспыхивает от злости сам, скалится, но все же отступает в сторону, пропуская ее.

– Входи. И будь добра, объясни, в чем дело, или я выставлю тебя таким пенделем – на луне приземлишься, Туиренн снимать будет, – Торн смотрит на него раздраженно-устало, и он добавляет для полной картины: – И тебе будет очень стыдно.

В его комнате очень светло – настолько, что почти больно глазам. Но Рашалид всегда любил свет, это она уже успела узнать. У него рукава закатаны до локтей, руки изрезаны, и на прозрачном стеклянном ноже-перышке она видит следы его крови. Слышала, что так тене создают уникальное оружие, с частью своей крови и сути, но не знала, что ее брат тоже это может.

Она почти отвлекается, но голос Рашалида возвращает ее к реальности.

– Так в чем срочность, Торн? Ты горишь от злости.

– Я… – теперь, когда она здесь, ей не подобрать ни слова. Все испарилось и ушло, оставив ее с ощущением болезненной несправедливости. Она потирает висок, подается в сторону, шаря взглядом по спальне, будто бы вещи здесь могли подсказать ей хоть слово.

Рашалид неуверенно касается ее плеча, и она заставляет себя взглянуть в его лицо. Теперь это сложнее.

Она помнит, как всегда ненавидела людей, ходящих вокруг да около, и знает, что они с Рашалидом слишком похожи. И ради него она заставляет себя выпалить прямо, даже до того, как успеет начать сомневаться:

– Почему ты не сказал мне, что ты – как Ашберрад?..

С мгновение она видит в его выражении искреннюю озадаченность. Он кажется ей обиженным.

– Это в каком еще смысле я – как Ашберрад?..

– Иннуада. Вы оба – Иннуада.

– А.

Он отпускает ее. Отступает на шаг, хмурится. Она практически видит, как панически-мучительно он ищет слова.

– Торн… вторые имена – сомнительная вещь во Дворах. Это не завязано на кровных узах, как на землях за лесом.

– Но ты с ним связан. Вы даже внешне похожи. Не отрицай.

Он хмурится еще заметнее.

– Не буду. Ашберрад, можно сказать, мой отец.

Она смотрит на него почти неверяще, хотя где-то в глубине понимает, что все сходится. Рашалиду неприятно говорить об этом, его неприязнь почти ощутима кожей, но он заставляет себя продолжить.

– Торн, ты помнишь, что я говорил тебе о том, как мы появляемся? Ты же сама спрашивала. Ашберрад станцевал в один из Дилеаг Бладх с кем-то другим, и вскоре возник я. С частью его порывов и страстей, но я – это я. Я не имею никакого отношения к его ненормальной несдержанности. Я даже выступить против него не могу, на самом деле, не создав ворох проблем для Туиренна.

Она вспоминает и понимает – теперь. Рашалид не спешил влезать в ее конфликт с Ашберрадом тогда, когда она забирала Шаннлиса. И потом, Туиренн сказал это почти что прямо, после Ночи звездопада – что Рашалид бы не смог вмешаться, даже если бы Торн позвала его на помощь.

– Подожди, но если у вас такие слабые связи, почему…

– Потому что, – перебивает он ее вопрос, прекрасно зная, где именно она запуталась, – таланты, порывы, определенные уникальные пристрастия, создающие нас – то, что мы стараемся сохранить. Поэтому у нас есть само понятие «родов» – вроде памяти о поколениях и прошлом, вплетенной в имя, понимаешь? И старший из рода, тот, кто видел больше всего и хранит больше всего, считается, обладает словами большего веса. Каждый мой прямой конфликт с Ашберрадом будет нарушением бессмысленной традиции и вложит в руки тех, кто ненавидит Туиренна и желает занять его место, весомые аргументы. Идея Туиренна состоит не в том, чтобы сохранить пыльные установки прошлого, но далеко не все способны понять прошлое, как он его понимает. И давать им повод сказать, что его же приближенный нарушает традиции? Это не то, с чем ему нужно сейчас разбираться. Я не хочу делать его положение более напряженным. Поэтому я не могу идти против Ашберрада открыто.

Она кивает, молчит, давая услышанному устроиться в сознании, улечься и впитаться. Она совсем не ждет того, что слышит от Рашалида следом, тихих и грустных признаний:

– Туиренн – мой бесценный, самый близкий мой друг. Я, не дитя Двора во мне, я – на все готов, чтобы помочь ему.

Торн встречается с братом взглядом и понимает – он знает. Знает все о планах Туиренна и тоже не может так просто смириться. Но иногда, когда любишь, приходится наступать на горло себе же, давя на корню ростки эгоизма в своей любви.

Торн кивает, ее злость ушла и растаяла, будто и не было. Она возвращается к тому, зачем пришла, только бы больше не думать о Туиренне.

– Но почему не сказал, Раш?

Он пожимает плечами.

– Я и то, что ты моя сестра, понял не сразу. И ты думаешь, я рад, что связан с Ашберрадом? Он – все, что неправильно с нашим народом. К тому же ты очень болезненно относишься к вопросу своего происхождения. Ашберрад любил воровать налээйне всегда, ему нравились фасеточные глаза и оттенки. Я не хотел давить на больное.

Осознание накатывает новой волной. Она и Рашалид – брат и сестра, почти близнецы. У них один отец. Этот отец – Ашберрад.

Ее отец – Ашберрад Иннуада. Ее собственный отец, кровь в ее венах, гнев в ее душе. Ашберрад. Собственный отец вжимал ее в дерево, пил ее кровь, хватал за… за…

Ее тошнит, и она отворачивается. Чувствует присутствие Рашалида рядом и отступает на шаг, только бы он не коснулся. Только бы никто не коснулся.

Она заставляет себя заговорить, выдавить из горла слова:

– Я его… ненавижу, Раш.

– Я знаю, Торн, – отвечает он мягко. – Я знаю.

Она шумно втягивает носом воздух.

– Я… пойду.

Она почти открывает дверь, когда слышит оклик сзади. Оборачивается и не сразу понимает, что видит в руках брата.

Книгу. А она и забыла.

– Отвлекись, Торн. Можем не заниматься завтра, если тебе нужно проветрить голову. Прогуляйся, почитай, – он передает ей книгу, та легко выскальзывает из его пальцев и ложится в руки Торн, словно родная.

Наверное, неудивительно, что даже книги здесь словно бы самую малость живые.

– Эта хорошая, – Раш кивает на книгу. – Одна из самых любимых туиренновых историй. А значит, еще и правдивая.

На сердце теплеет самую малость. Одна из его самых любимых.

Почему-то Торн верится, что книга будет очень интересной.

Она успела забыть, как это – избегать тех, с кем привык проводить время. Рашалид понимал и не тревожил ее, но Амише и Шаннлису она попросту не хотела ничего рассказывать. Не хотела их видеть.

Ее комната – ее крепость, если она не захочет никого пускать, но одна только мысль о том, что придется что-то объяснять, вызывала у нее тошноту.

Ей нужно было уложить все это в голове. Но за все время здесь она успела прочувствовать чужое неравнодушие и сейчас… просто не могла оставаться одна.

Ее мысли эгоистично возвращались лишь к одному лицу, к одному имени, и она ругала себя за это. У него есть другие дела. Другие, более интересные кандидатуры на то, чтобы провести время вместе.

Но… что если у нее будет повод? Что-то важное? Что-то, чтобы обосновать это вторжение?

Торн заставляет себя сфокусироваться, ничем не выдать, как отчаянно она хочет его видеть. Она только проверит, где он. Не больше.

Коснуться удается со второй попытки. Она проскальзывает только самую малость, и даже запахи гаснут лишь немного. Отголосок его золотых огней такой яркий, что этого достаточно, чтобы ощутить – он где-то за пределами территории дворца, но недалеко. Она может его найти.

Сомнения снова пытаются накрыть ее с головой, но Торн душит их и выходит из комнаты. На полпути ловит себя на мысли, что встрепанная и неряшливая после более чем суток валяния в кровати с книгами, и что нужно было бы привести себя в порядок. Почти сразу же дает себе мысленную пощечину. Нашла, о чем думать.

Она теряется в почти черном лесу, ныряет между переплетенных стволов и под кроны золотых кленов. Чутье ведет ее в темнейшую чащу, к ее нервному бегу присоединяется диковатый зверек из веток и листьев. Длинные ноги и тончайшие золотые копытца цокают по камням и корням, и когда Торн замедляется, зверек обиженно бодает ее в бедро и рассыпается пыльцой.