Лаэтэ – Витражи резных сердец (страница 41)
– Так-так-так, госссти, да какие знаменитые, да какие особенные.
Голос звучит сзади, сбоку, неясно откуда, окружает ее со всех сторон. Она ощущала бы себя загнанной в угол, но уже была научена горьким опытом Воагхэнн – и посмотрела вверх.
Поблескивая влажными пластинами панциря, Наариш отцепляется от потолка маленькими лапками и опускается к лицу Торн. От нее пахнет сыростью, плесенью и гнилым мясом, но Торн заставляет себя не шевелиться.
Черные усики Наариш ощупывают ее волосы, тянутся к лицу. У существа нет глаз в классическом понимании, только это темное брюхо и бесконечно шевелящаяся дыра в окружении лезвий-жвал.
– Я пришла за сделкой.
Наариш перестает ощупывать ее и полностью соскальзывает с потолка. Собираясь в комок, она напоминает гнездо мокриц, бесконечно копошащееся, грязное – но вот панцирь соскальзывает, и перед Торн уже что-то совсем иное.
Маленькая, худенькая, как скелет, с кистями и ступнями, слишком длинными для этого тела. Ростом Торн всего лишь по грудь, она неуловимо напоминает всех детей Двора этими диковатыми чертами лица, но у нее все еще нет глаз, шевелятся на лысой голове усики, а пасть напоминает воронку с клинками.
Мокрая от слизи рука хватает Торн за плечо, затем – за предплечье. Наариш всасывает воздух с омерзительным свистом, качается из стороны в сторону, блестящая, голая, склизкая.
– Дай. Дай. Покажи, за что печешься, что любишшшь, что тревожит. Покажи дорогое, я ссскажу цену.
Торн перехватывает неестественно длинную, плохо функционирующую кисть, но Наариш шипит, отдергивается прочь.
– Нет! Нет – только иссскренне. Кожей, правдой.
Торн не позволяет себе выказать сомнения. Сдергивает перчатку, снова перехватывает руку существа – видит, как открывается мерзкая круглая пасть, как дрожат в ужасе усики – и чувствует древность, кровожадность, битвы. Страх за мелких панцирных детей под полом, что едят плоть на много ярусов вниз. Последнее, что она смогла заманить, невкусное, потому что вкусное давно вымерло, оставив лишь сухие головы на пиках да кости в земле. Не вспомнить названий племен. Не остается прежних детей леса, нечего есть, ее вид пропадет, если не будет искать. Но не эти – только не эти. Выкормятся, щедрый выводок, расползутся в другие Дворы, сменят цвет – будут охотиться, есть жаркое мясо, а она здесь, самая первая, самая властная, убережет, вскормит, научит…
Наариш снова отдергивает руку, зажимается и прячется. Она знает, что открыла правду о том, что ей дороже всего, и готова оборонять свой выводок.
– Меня не волнуют твои дети, – спокойно заверяет Торн. – И ты знаешь, что это правда, не только потому что я не могу лгать. Но мне нужна моя сделка.
– Да. Даа… – Наариш горбится еще сильнее, будто ее выступающий позвоночник просто неспособен удерживать это тело прямо. – Люди, которые ждут в передвижных домах и под крышшами из ткани. Люди, скованные страхом перед тем, чего не зззнают. Если сссойдут с места – будет больше жертв. Ты хочешшь помочь, но тебе нужно купить время.
Торн хмурится.
– Вроде того. Ты можешь помочь мне?
– Могу. Могу… сссон крепкий, не тратящщщий их время ссон. Подарю им, будут ссспать, пока ты не разрушишшь, не придешшь. Кровью капнешшь, ссспадет сссон.
Сон. Возможность для них не волноваться, не совершить больше ошибок. Пока она не придет и не исправит то, что наделала.
Туиренн знал, что найти для нее. Это идеально. Как ей его отблагодарить?..
Но о благодарности рано думать. Пока еще оставался другой важный момент.
– Какова цена?
Наариш горбится, отворачивается. Гнет, мнет свой панцирь, будто пытается что-то отломать.
– Ссстыд. Твой ссстыд. Выпью его, сссладкий, когда насстоится-накопитсся. Пожжми руку ссейчас, все под крышшами из ткани усснут. Когда насступит момент, я и дети будем пить твой ссстыд.
Торн качает головой.
– Я не понимаю. Какой стыд?
Когда усики Наариш замирают, повернутые к ее лицу, ей не по себе. Существо протягивает ей непропорциональную руку.
– Забыла кое-что. Мелочь. Вспомнишшь, отплатишшь.
Мелочь. Мелочь – не так и страшно, когда на кону стоит безопасность ее каравана. Она касается руки Наариш, ощущает, как что-то мерзкое вьется по ее пальцам. Хитиновое подобие когтей режет ее руку, и безымянный палец оплетает ее собственная золоченая кровь. Застывает кольцом, самой обычной вещью. Ей кажется, что она забыла что-то важное, но даже это ощущение растворяется.
Наариш отступает, сгибается, садится за сырой пол. Ползет, как ребенок в шалаш, под свой скинутый панцирь.
– Ухходи. Прочь. Прочь. Копи ссстыд.
Многоножка вновь вырастает в полный рост и цепляется за низкий потолок, к множеству более мелких. Торн не задерживается, уходит прочь, думая только о том, как же хочет добраться до ванной и отмыться.
Мерзкая, грязная, в слизи, она идет к Кас и Кетклешкоту с легким сердцем. Теперь она не будет ненавидеть себя за то, что проводит здесь время – и что ей это нравится.
Караван дождется ее дома. Все будет хорошо.
Шаннлис восстанавливался быстро, но только физически. Он оставался мрачным и неразговорчивым – и, начистоту говоря, странным. Слишком выбивался из всего во Дворах. Всегда в себе и закрытый, он наотрез отказался от помощи Инатта, а настойчивую Амишу шугал от себя со все возрастающей грубостью. Казалось, ему отвратительны здесь совершенно все – кроме Торн.
Он хотел проводить с ней все свободное время. Расспрашивал ее обо всем, будто ему и правда была интересна ее скучная жизнь. Стоило обмолвиться, что ей понравилось в Городе-Бастионе, и он заставил ее делиться впечатлениями несколько часов, слушая с практически нездоровой жадностью. Они не спали всю ночь тогда, даит-аин так и остался в ее комнате, не отрывая от нее взгляда.
Торн не привыкла к такому вниманию. Ей было слишком не по себе. Амиша, впрочем, не видела в его поведении ничего плохого.
«Неудивительно, что ты ему нравишься, – смеялась она. – Взгляни, как ты расцвела дома. Глядя на тебя, легко поверить, что здесь могут рождаться не только чудовища».
Дом. Это все еще звучало странно.
Торн обещала подхватить Шаннлиса и в этот день. Он всегда входил к ней без стука, и потому в этот раз она тоже влетает в его комнату без предупреждения – и замирает, когда видит его. Он полуодет, с внезапно блестящих серебряных волос еще срываются редкие капли воды. Стоит к ней спиной – спиной, на которой хватает следов – полос, будто бы от хлыста, будто бы от крюков. Хуже только шов сзади и сбоку. Будто бы что-то из него вырезали. Какой-то…
От одного только этого следа Торн кажется, что что-то холодное расползается от коленей по костям, и она смущенно отворачивается.
– Прости, я… выходи, как будешь готов. Жду снаружи.
Он, впрочем, вовсе не кажется смущенным. Смотрит на нее со спокойствием мертвеца, пока медленно выворачивает рубашку.
– Ничего страшного. Останься, пожалуйста. Я рад тебя видеть.
В нем есть эта черта, от которой всегда не по себе – его непоколебимость. Кажется, Шаннлиса ничего неспособно напугать. С другой стороны, с такими-то следами, удивительно ли?
Вопрос вертится на языке, и Шаннлис, словно видя ее насквозь, спокойно предлагает:
– Спроси, если хочешь. Мне не жалко для тебя никакого секрета.
Его шрамы и правда не дают ей покоя, и Торн, позволив себе расслабиться, опирается плечом о косяк двери.
– Не могла не заметить твои шрамы. Они очень…
– Уродливые?
– Жуткие, – Торн никогда не считала шрамы уродливыми. Интересными, страшными или даже красивыми, но не уродливыми. У Адана вокруг глаза кожа срослась пугающе-неестественно, но это только придавало ему солдатского шарма. – Это… здесь тебя так?
Она помнит, что делал Ашберрад и остальные со своими пленниками, и предположение кажется ей логичным. Но Шаннлис замирает на долю секунды, словно остановленный во времени – а потом смеется, открыто, искренне, со сбивающимися интонациями.
– Что?.. Нет. В Бастионе.
Отчего-то от его ответа Торн только больше не по себе, но сам Шаннлис выглядит совершенно спокойно. Вот он только что истерично смеялся – и вот снова смотрит на нее с холодным отсутствием каких-либо эмоций во взгляде.
Что-то с ним очень, очень не так. Но, видимо, вот и объяснение.
– Что с тобой…
– Не думай об этом, – его широкая улыбка не затрагивает глаз. – Это прошло. А здесь меня спасла ты. Так куда мы идем сегодня?
Торн охотно хватается за шанс отвлечься. У них в планах – прогулка, попытка узнать окрестности дворца лучше. Сколько бы времени она ни провела здесь, каждый день видит что-то новое. Цветы рассказывают истории в саду, а клен с листьями из металла создает очертания карты, позволяя находить все более и более поразительные места.
Они видели картинную галерею с образами, которые Торн не могла бы представить сама. Не только тене, но и другие существа, пернатые и чешуйчатые, с различимыми лицами или же совершенно чуждые. Картины небес, заполненных этими существами, и бурных океанских вод. Некоторые манили к себе, и Торн даже касалась пары-другой – слышала шум прибоя, дикие крики небесных хищников, ощущала дуновение давно забытых ветров.
В другой день они нашли комнату, полную морских раковин и странных музыкальных инструментов, вплавленных в тонкой работы шкатулки. Амиша пыталась увести их оттуда, говорила, что это комната Туиренна и входить в нее нельзя, но Торн ее не послушалась. Она знала, что это помещение хранит историю, и знала, как ее слушать. И раковины со шкатулками дарили видения о пепельной земле на севере, о диких воронках в черных морях, ведущих прямиком в Бездну. Она не видела, но чувствовала кожей, как мимо нее скользят существа, рожденные для другого измерения, которых нельзя увидеть простым зрением. Воинственных и воистину злых, живущих только ради битвы и кровопролития. Возводящих войну и сражения в ранг искусства.