Лаэтэ – Витражи резных сердец (страница 38)
– Для меня, – говорит он вкрадчиво, тихо, только для нее. – Самым волшебным оттенком вкуса будет тот, который рождается, когда мы обмениваемся. Всем, не только кровью. Добровольно и увлеченно.
Торн понимает, что не дышит уже какое-то время. Она должна что-то сказать, и немедленно, только бы стереть это самодовольное выражение с его лица.
Но она не может ничего придумать. С трудом, но отводит взгляд от его лица; едва заметные черные прожилки пульсируют темными сгустками, слабо виднеясь из-под высокого ворота его черного камзола. Она хмурится, понимая, как глупо себя ведет. Она ничем не лучше тех глупых девиц, которые в сказках ведутся на обманчивые речи злых лесных принцев.
И когда она снова смотрит в его золотые переливчатые глаза, она прекрасно знает, что спросить:
– И много кто отталкивает весь этот шквал твоего могущества, Эрратт Туиренн, чтобы «добровольно обменяться» именно с тобой?
Ей кажется, она видит перемену в этом его уверенном взгляде. Он не отвечает сразу, всматриваясь в ее лицо, а потом отворачивается.
Она понимает, что стоит на высоком балконе, почти у самых верхушек деревьев. Как и когда они оказались здесь, она не знает, но сейчас это ее не волнует.
– Нет, – отвечает Туиренн, наконец, отступая на шаг и полусадясь-полуопираясь о кованые перила. – Они не могут.
Он улыбается. От этой улыбки Торн горько, но она все равно спрашивает:
– А ты часто ограждаешь их от своего… эффекта?
Эрратт Туиренн не отвечает ей, и этого молчания достаточно Торн, чтобы понять: нечасто. Никогда. Он попросту не может контролировать то, как много почувствуют другие со своей стороны, прикасаясь через него ко всем этим измерениям. А сами оградиться они не могут.
Она вспоминает его холодную кожу и горячую кровь. Вспоминает короткое мгновение без всей тяжести его сил.
Торн не говорит ничего, когда отходит к широким ветвям дерева и залезает повыше. Там, скрестив ноги, она может смотреть на Туиренна сверху вниз. Это совершенно не делает ситуацию легче.
– Твои слова не идут у меня из головы. Твоя идея.
Он смотрит на нее спокойно, с совершенно нечитаемым выражением. Торн не по себе.
– Неужели ты правда считаешь, что это возможно? Там, по ту сторону… там же нет ничего. Там даже невозможно… удержать себя.
Он не отвечает. Смотрит на нее все так же, с той же грустной улыбкой, и ей кажется, что она что-то упускает. Разглядывает его вновь: его графитные волосы, острые черты лица и совершенно непередаваемую красоту, прожилки под белой кожей…
Белой. Бледной.
Создания Двора Отголосков выполнены в оттенках тепла и золотых бликах. За все свое время здесь Торн не видела ни одного грискорнца с по-настоящему белой кожей. Тем более, такой – все равно что полупрозрачной, тонкой и ненастоящей.
Он уже был отчасти не здесь, утекал по чуть-чуть, растворяясь и исчезая.
Туиренн высматривает что-то в ее лице и медленно кивает.
– Да. Рано или поздно я окончательно потеряю себя. Тем скорее, чем больше буду пробовать попасть на ту сторону. Но, видишь ли, Торн, я не могу бесконечно ждать в своем замершем состоянии, пассивно наблюдая, как мой народ превращается в животных и обычную нечисть. У всего, что со мной случилось, нет ни крупицы смысла, если я не смогу помочь им.
– Даже если ты преуспеешь, – Торн качает головой, – ты перестанешь быть собой.
Он пожимает плечами, совершенно равнодушный, ничуть не тронутый ее словами.
– Какое это будет иметь значение, если я смогу нам помочь? Если нужно отказаться от моего грискорнского происхождения, пусть. Расу? Я отдам ее, не сомневаясь ни мгновения. Свою суть, свое имя, свое тело даже – если потребуется.
Она снова вспоминает холодную Бездну после своего неудачного падения. Все, что в ней осталось – чувства, даже не мысли. И он хочет сотворить такое с собой добровольно?..
– Моя уверенность, Торн, берет корни из одного простого факта. Я живу долго. Дольше всех тене, которых я знаю и о которых слышал. И нет ничего после всей этой жизни, что было бы для меня дороже спасения моего мира. Это желание – то, что определяет и формирует меня. И это – та самая черта, которая переживет путь… если я смогу его пройти.
Он снова подводит к этому вопросу, и Торн не хочет отвечать. Прячет лицо в ладонях, завешивается волосами, белыми, как жемчужный поток. Они такие всегда теперь. Она теперь другая, кажется.
– Пожалуйста.
Она не замечает, спрятанная-согнутая, как он оказывается рядом. Выныривает из своего убежища и обнаруживает его лицо так близко. Длинные пальцы в черной коже перчаток мягко ложатся на ее колено, когда он, высокий, приближается и ловит ее взгляд так цепко, что она не может даже подумать о том, чтобы взглянуть в сторону.
– Мне нужна твоя помощь. Обычно я никого не прошу, но вот я стою перед тобой и без конца объясняюсь. Торн, я должен спасти свой народ.
Она совершает ошибку, это точно. Но вот ее собственная рука ложится на его, и она мягко сжимает его ладонь.
– Я помогу.
Ей кажется, что сердце сжимает ледяная рука, когда она говорит это. Когда подписывает его суицид собственными словами.
– Но у меня есть условие.
Что-то недоброе мелькает в его грискорнских глазах, но в следующее же мгновение он слегка кивает, без слов предлагая ей продолжать.
– Мой караван. Моя семья в опасности, я должна им помочь, – слова скатываются с языка неприятно, криво. Будто бы она ходит по грани лжи. Ей требуется мгновение, чтобы понять, что это слово «семья» начинает менять для нее значение.
Что с ней здесь стало?..
Туиренн смотрит на нее с мгновение, словно считывает, изучает.
– Так вот почему ты постоянно хочешь сбежать.
– Я не…
– Не пытайся лгать. Ты хочешь. Что там такое?
Она не знает, как объяснить.
– Там… я не просто так рванула в лес. В сознательном состоянии я бы ни за что даже не подошла к деревьям. Я была напугана, до ужаса. В караване, парой дней спустя того, как мы покинули Город-Бастион…
Она сама не понимает, как это происходит, но внезапно она выливает на Эрратта Туиренна все, что случилось с ней. Искренне, со всеми ее глупыми идеями и упрямыми решениями вопреки здравому смыслу. Она никогда не говорила ни с кем так откровенно и так много, не боясь осуждения или косых взглядов.
И он слушает, молча и спокойно. Увлеченная, она не замечает, что он уже какое-то время сидит рядом, что что-то не так.
– …и я бросила их. Понимаешь? Я не знаю, откуда оно взялось, но я видела его, и…
– Оно взялось от тебя, – говорит Туиренн со смертельным спокойствием.
Ей кажется, что ее накрывает пучиной вновь.
– Что?..
– Это старая нечисть, которую вы могли подцепить только в Городе-Бастионе, Торн, – он совершенно холоден и спокоен сейчас, ни тени игривой улыбки и легкой интонации. – Оно спало, и кто-то должен был пробудить его и притащить на себе в караван. Скорее всего, это ты. Если, конечно, у вас в караване не было других полукровок или тене. Вспоминай, где ты порезалась или оставила что-нибудь свое.
Она не может уложить мысли. Ей кажется, что ее трясет от холода.
Она. Это она виновата, она притащила чудовище в караван. Она, она, она…
Все они были правы. Она чудовище. Чудовище, из-за которого пропали дети, и кто знает, что…
Ладонь Туиренна ложится на ее плечо, и он прижимает Торн к себе. Она слишком близко к его шее, и слабовольно позволяет себе так и остаться.
– Это поправимо. Давай, вспоминай. Бастион, странные места.
Она немедленно слушается. Перебирает воспоминания. Улицы древнего города, мрачные лица его жителей. Музыканты с их живыми выступлениями. Старые дома. Молли и его взволнованный взгляд, и теплые руки. Его беспокойство и попытки отговорить ее.
Торн вздрагивает и отстраняется, едва ли не стукнувшись носом о подбородок Эрратта Туиренна.
– Заброшенный квартал. Я нашла какой-то двор, забаррикадированный и пустой, и мне захотелось понять, что там такое внутри, и…
Рассказывая, она понимает, как это звучит. Понимает, что делала. Упрямая, упершаяся в то, чтобы хоть где-то, хотя бы себе доказать, что нельзя просто запретить ей что-то делать или куда-то входить. Что она ждала там найти? С какой стати в том старом дворе вообще должно было быть… хоть что-то?
Она проникла в изолированное место, залезла в самую глубину, мрачную, тревожащую. Почти уронила туда свой клинок. Капнула кровью из порезанной руки.
Туиренн не отрывает взгляда от ее лица. Он ничем не выдает, как относится ко всей этой истории.
– Какая же я непроходимая дура.
Он вздыхает.
– Торн, я мог бы сказать, что ты не виновата. Что нельзя закрывать эгидианцев, даже полукровных, и заставлять их прятать свои эмоции и свою суть, что это чревато плохими поступками и решениями. Но это было бы дешевым оправданием и попыткой переложить вину. Ты не хочешь перекладывать свою вину. Ты хочешь все исправить, и это гораздо важнее.