Лаэтэ – Витражи резных сердец (страница 37)

Торн пытается не думать о нем, но эти мысли сильнее нее – и внезапно она ныряет, сама того не ожидая.

Ей кажется, что она упала под воду. Она никогда не видела океана, но слышала об ужасах бурных почти черных волн, и сейчас ей кажется, что она уходит на дно. На мгновение она словно чувствует искорку Туиренна где-то вдалеке, но она гаснет, когда ее утягивает глубже. Она все еще здесь, перед ней Рашалид, но он больше не белый, и тишина давит на нее, сжимает в тисках. С каждым мгновением этого давления она понимает все меньше, узнает все меньше. Уходят слова-названия, теряют смысл декорации вокруг. Ее разум не приспособлен к пониманию того, что лежит за пределами реального мира. Как Туиренн собрался выжить за всеми этими слоями и спасти свой мир?.. Мысль растворяется, не успев толком оформиться. Она больше не помнит имен, не помнит концепта слов. Ей трудно цепляться за то, кто перед ней и чего от нее хотят; она не может понять, чего пытается добиться тень перед ней.

Она видит руку – ладонь, пальцы. Перед ней, в вязких движениях. Не понимая ровным счетом ничего, она интуитивно повторяет, в последний момент вспоминая, что у нее тоже есть какие-то части. Они тяжелее всего, что она знает, и ей так трудно поднять свои глупые отростки к чужому. Формы совпадают, но чувства нет. Ее затягивает холод.

Она сосредотачивается на единственных огнях в силуэте, глядящих в самую ее глубину. Не понимает, как, но тянется к этим огням. Они словно… свои. То, что ей так нужно. То, что могло бы спасти ее.

Ей не хватает золотых огней рядом. И она вспоминает, что увидит золотые огни, только если сумеет вынырнуть.

И она старается, фокусируется, пока отростки не становятся конечностями вновь, пока не обретают смысл слова, и она снова видит перед собой Рашалида. Интуитивно тянется к нему, цепляется, как за якорь, пока его пальцы не перестают проходить сквозь ее руку, пока не переплетаются с ее, пока он не дергает ее на себя, в крепкие объятия.

Торн выдыхает, понимая, что настоящий ужас накатывает на нее только сейчас. Она вцепляется в Рашалида так отчаянно, будто все еще тонет, и судорожно вздыхает-всхлипывает.

– Я словно в Бездну заглянула, Раш…

– Шшш. Все в порядке. Это… – он запинается, и она чувствует его горькие сомнения как свои собственные. – Не скажу, что нормально, но ты здесь. Так что все хорошо.

– Я смогла. Я же смогла? – меньше всего ей сейчас хочется отпускать его. Дело не в нем; ей нужно держаться за кого-то знакомого, кого-то привычного. Напомнить себе, что она еще настоящая, а не… там.

Как… как Туиренн выдерживал это все время? Эту нереальность, ускользающее сознание?

– Отдохни, Торн. Теперь уж точно, – Рашалид берет ее за плечи, строго заглядывает в глаза. – А в следующий раз мы будем делать все осторожнее.

Она кивает, мелко и часто. Заставляет себя отойти, отступить на шаг.

– Иди к себе, – говорит он. – Я тебя потом навещу. И зови меня, если что-то пойдет не так, хорошо?

Ноги не слушаются ее, когда она уходит с тренировочной поляны. Тропинка должна привести ее ко дворцу, и в своем растерянном состоянии она не сразу понимает, что оказывается в совсем ином месте.

Здесь почти нет света, черные кроны гигантских деревьев создают над головой непроницаемый купол. Она скучает по открытому небу, по ясному свету звездопада. Она никогда не видела ничего прекраснее, наверное.

Равновесие подводит ее, и Торн пошатывается. Почти падает, но кто-то подхватывает ее сзади.

Ей не нужно оборачиваться, чтобы знать, чьи это руки. На мгновение ей хочется просто позволить себе остаться так, и сейчас у нее нет сил ненавидеть себя за эту слабость.

Она запрокидывает голову, видит золотые огни его глаз и, наконец, понимает, что она здесь. Не где-то там, в бесконечности. Здесь.

– Тебе нужно быть осторожнее, – мягко говорит Туиренн без всякого приветствия. – Я почти бросился вытаскивать тебя сам.

– Я думала, что тону. Будто попаду в Бездну, минуя смерть.

– Но ты здесь. И все еще живее всех живых. Ты умница, Торн.

Она не удерживает смешка. Кажется, она должна отстраниться, развернуться к нему, перестать заглядывать ему в лицо, запрокинув голову назад и упираясь ему в грудь. Она должна восстановить дистанцию.

Но у нее нет сил. Она слишком боится оказаться в этой холодной пучине вновь.

Еще немного спокойствия. Совсем чуть-чуть.

Это все потому что он – лорд Двора, не так ли? Защитник, создатель, символ. И ее проклятая половина находит успокоение рядом с ним именно поэтому.

– Не смейся, – его улыбка легкая, беглая. – Ты целеустремленная. Упорная. Это восхитительные качества.

Сквозь давящую усталость проскальзывает смущение. Она медленно осознает свое положение, а смысл его слов впитывается в сознание. Торн заставляет себя собраться – чуть суетливо, может быть, – и высвобождается, отходя от Туиренна на шаг.

Почему она так реагирует? Молли бы посмеялся над ней, наверное.

На мгновение Торн жалеет, что не может вспомнить такого же волнения от его прикосновений. Но Молли – ее друг. Всегда был и будет. Она скучает по нему, но… иначе.

Она хмурится, ежится. Внезапно ей кажется, что ее одежда слишком легкая, и что здесь по-настоящему холодно. Будто ее тело вдруг попросту отказалось поддерживать нужную температуру.

Туиренн смотрит на нее неотрывно, пронизывающе, по-птичьи резким жестом склонив голову набок. Внезапно она осознает, насколько роща небольшая: хватит шага, чтобы преодолеть расстояние между ними. Она отдает себе отчет в том, что все еще чувствует эти руки в черных перчатках на своей спине и плечах и что хочет ощутить касания его оголенных рук.

Мысль врывается непрошеной гостьей, и Торн кажется, будто ее поймали с поличным. Почему она вообще думает о его руках.

– Мне стало любопытно, – она пытается вернуть себя в реальность, цепляется отчаянно и за первое, что приходит в голову. – Ты ни к кому не прикасаешься? Только в перчатках или к одежде?

Его брови вразлет чуть вздрагивают в легком удивлении. Кажется, он находит вопрос занимательным. Хорошо для него, потому что Торн вот хочется провалиться сквозь землю.

– Почему же. Я люблю кровь, Торн, как и мы все. Уже это подразумевает какой-то… контакт. Логично, не правда ли?

Ей кажется, у нее горит лицо.

– На празднике, пока меня не украл Ашберрад, ты мне собирался показать свою ужасную хищную сторону? – это должна была быть шутка. Сказанная вслух, она кажется чудовищно глупой.

Она, Торн, вообще глупая, и настолько, что в известных языках не найти слов.

Кажется, какое-то время он пытается сдержаться, но потом не выдерживает и смеется. В тусклом свете золотых мотыльков мерцают его длинные клыки, и Торн вспоминает, как легко они ощущаются в коже. После того, как естественно ее собственные клыки входили в его руку только несколько дней назад…

Ей не по себе от этих мыслей, и она готова благодарить тьму лесных Дворов за то, что ее красное лицо не так легко заметить.

…Или легко, потому что реликты хорошо видят в темноте?..

Его мягкий смех, кажется, звучит у Торн в костях. Когда он протягивает ей руку, приглашая с собой, она безуспешно пытается сфокусироваться на разговоре.

– То есть ты не собирался показывать мне своих несчастных жертв?..

– Торн! – это шуточное возмущение на его прекрасном лице, эта улыбка. Правду говорят, что истинная красота часто идет рука об руку с истинным же злом. Воплощенный ужас их темной земли кажется ожившим сахарным сном. – Ты могла бы успеть понять по себе, что нам не обязательно доедать то, что мы надкусили. Иначе я был бы добровольно мертв уже два раза. А ты – один. Подожди, счет в твою пользу? Возмутительно, обязательно скажи мне, когда мы сможем это исправить.

Исправить.

Торн представляет его клыки в шее, его руки – на ее талии. Его жестокие бледные губы на коже своего горла. Она видит улыбку на этих бледных губах и с ужасом думает, что он читает ее мысли.

Нет. Он не может. И с какой стати она вообще это представляет?

– Я поняла. Никаких несчастных и кровавых жертв. Ты добрый пацифист, про вас в слухах все врут.

Его смешок ей не нравится.

– Не врут. Про меня такие слухи тоже ложью не будут.

Она почти ощущает горечь на языке, и не может найти ей объяснения. И как же ее это выводит из себя.

– Не злись. Не нужно.

– Прости, я не могу по указу изображать радость от признаний кровожадного чудовища. Мог просто смолчать, если тебе не нравится моя реакция.

Туиренн хмыкает.

– Мог. Я вообще много как мог бы обмануть тебя, Торн, – он приближается к ней, отрезает путь, наклоняется, и вместо всего мира для нее остается только его лицо. – Но я не хочу. Я хочу быть предельно прямым с тобой – это плохо?

Что-то внутри нее хочет сказать, что ничего, что с ним связано, не может быть плохо. Торн забивает эту часть себя настолько глубоко, насколько возможно.

– Это не отменяет того, что я предпочитаю, когда со мной делятся добровольно. Вкус крови очень разнится в зависимости от того, как и в каких обстоятельствах ее… берут.

Она помнит вкус его крови на собственном языке. Горечь лесного источника, ночь, терпкая винная сладость. Против своей воли она думает, какой была бы его кровь на вкус, если бы он не заливал ее силой Торн в рот.

Он снова будто читает ее мысли, потому что от этой улыбки ей становится не по себе.