Лаэтэ – Витражи резных сердец (страница 35)

А потом ее снова накрывает с головой, с новой силой. Больше ее нет.

Ее сны полны чудовищных образов и пугающих теней. Во снах она мчится по пустым серым полям от чего-то, чему нет ни формы, ни описания, мчится так быстро, как только может, но ее ветвистые рога слишком большие и тяжелые, тормозят ее о воздух, и ленты ее шелковой плоти вьются между собой, хлопая в мире без звука, замедляя, пока чья-то большая рука с вороньими когтями не смыкается и не дергает ее назад, во тьму, в бездну.

Торн вздрагивает, просыпаясь. Рывком поднимает голову с твердой атласной черноты, не сразу понимая, где она.

Она… в своей кровати. На рукавах рубашки пятна засохшей крови, подушки сбиты и лежат в стороне, одеяло все так же застелено, а она лежит поверх, прямо на… Туиренне.

Торн не знала, могут ли реликты спать, но он выглядит именно спящим. Умиротворенным, спокойным и самую малость ненастоящим, как идеальная фигура из фарфора. Впервые так близко к его лицу, Торн видит течение тьмы в тонких прожилках на его шее. Его лицо почти чистое, но что-то подсказывает ей, что он не до конца «здесь» сейчас. Что-то в истощенных цветах его внешности делает его более похожим на тень, чем на что-то настоящее.

Торн приходится одернуть себя, заставить отвести взгляд. В караване она бы рассмеялась в лицо тому, кто сказал бы, что она будет засматриваться на лицо реликта и без конца думать о том, как он красив.

Но успокоиться не получается, когда она понимает, что проспала неизвестно сколько, снова опьяненная его кровью. Что еще хуже – он так и лежал здесь, все это время.

Ей кажется, что ее лицо горит, когда она медленно снимает руку с его талии и соскальзывает прочь. Он не шевелится. Она садится, пытается поправить растрепавшиеся волосы и не сразу понимает, что Туиренн все так же неподвижно следит за ней.

Ей не по себе.

Они молчат. Что-то неуловимо меняется в его выражении, и Торн уверена, что он сдерживает желание адресовать ей хитрую улыбочку. Она должна что-то сказать, разбить эту неловкость, не дать ему быть хозяином ситуации.

И она улыбается ему первой. Во все клыки.

– Я должна чувствовать себя особенной, раз лорд Двора поит меня своей кровью уже второй раз?

Она не разбиралась в том, что из себя представляют взаимоотношения тене внутри Дворов. Но ей кажется, что это не может быть чем-то привычным.

Улыбка Туиренна – отражение ее собственной, и ей не по себе от вида этих клыков, длинных, острых.

– Очень особенной. Я подпускаю не всех. Тем более, я никого не упрашиваю. Обычно.

– Ох, знала бы я раньше, какая я особенная, моя жизнь была бы проще.

Он смеется.

– Разумеется, ты особенная. Потому что все особенные. Даже самая-самая скучная личность в мире может оказаться чем-то невероятным, если взглянуть под правильным углом.

Она настолько не ждет подобного ответа, что сбивается, забывает обо всем. Оставляет кривой сбитый хвост лежать на плече и качает головой.

– Это… прости, последнее, что я ожидала услышать от тебя.

Туиренн усмехается и в одно движение садится, оказываясь напротив. К счастью, кровать большая, и между ними сохраняется расстояние. Если говорить начистоту, вся эта ситуация выпадает из того, что она посчитала бы реальным еще несколько недель назад.

– Почему? – он поводит бровью. – Кровожадные монстры, крадущие ярких людей для увеселения, должны разбираться в том, что воровать, не так ли?

Ее словно окатывает холодной водой. Она злится, шумно выдыхает через нос. Злится в этот раз не только на них, за их дикую природу, не только на себя за то, что забыла о том, что должна их ненавидеть. Она больше всего зла сейчас на Эрратта Туиренна за то – и ей стыдно это признать – за то, что он испортил этот момент.

– Да, – он всматривается в ее лицо, в ее гнев, спокойный настолько, что Торн хочется его ударить. – Да, ты ведь видела все это сама. Я хотел показать тебе обе стороны нашей природы, но Ашберрад подоспел со своей куда более наглядной демонстрацией раньше меня.

Она отворачивается. Сжимает зубы, пытается сдержать себя. Это должно к чему-то вести.

– Не делай такое лицо. Когда Рашалид так выглядит, он, как правило, собирается со мной подраться. Вы слишком похожи, но я бы предпочел отложить дуэли с тобой до лучшего времени. Я обещал тебе разговор, вот он.

Торн хмурится. Выдыхает, заставляет себя посмотреть на него.

– Ты «хотел показать» мне ту сторону, где вы издеваетесь над нами, превращая в смесь питомцев, добычи и подопытных зверьков? Что это должно было значить после праздника? Объясни, потому что я не понимаю, как я должна относиться ко всему сейчас. Вы такие милые и добрые со мной, но на самом деле…

– На самом деле, – перебивает ее Туиренн, настойчиво раздраженно. – Ты ближе к «нам», а не к «ним». Говори что угодно, но ты приняла Рашалида как брата, так что не обманывай хотя бы себя.

Она вспыхивает, светится:

– Послушай…

– Нет, это ты послушай, – он говорит лишь чуть громче и настойчивее, но Торн кажется, что ее рот зашивается сам собой. Туиренн морщится, потирает уголки глаз кончиками пальцев. – Да, мы именно такие, какими ты нас видела. Ты видела нашу красивую сторону, и видела другую, про которую у вас ходят ваши лживые страшные легенды.

Она хочет возразить, но язык ее не слушается. Ей остается только смотреть прямо на него и надеяться, что ее взгляд достаточно ярко отражает, что она думает.

– Наша природа в том, Торн, что мы и есть воплощенные чувства. Как я уже говорил, – он кажется смертельно серьезным и смертельно уставшим, когда снова заглядывает ей в глаза. Чуть поворачивается к Торн на кровати, слегка сокращая расстояние между ними. – Мы воплощаем собой все самое яркое, поглощаемся этим целиком, превращаемся в это. И было время, когда мы с жадностью познавали весь мир.

Торн слышала об этом. От рассказчиков-мореплавателей, от торговцев из Пограничных морей и со светлого континента. Слышала, что постройки реликтов стоят по всему миру, во многих мирах, и слышала о культурах, основанных на их забытом наследии. Но за пределами темных лесов реликтов нельзя увидеть – все так говорили, даже нечистокровные жители Пограничья, оскверненные примесью реликтовой крови еще с древних времен.

– Воплощать можно много различных порывов. Поиск знания, голод до новых впечатлений. Мы всегда были хищниками, Торн, но во времена, когда реликтов было больше, мы изучали новое, развивались, двигались вперед. Многое делалось, чтобы угодить вечно жаждущим богам из-за Вуали, конечно, но вместе с бешеной гонкой за благодарностью наших богов было что-то еще. Мы не ограничены никакими порогами: ни временем, ни моральными рамками смертных. Мы цвели.

Он говорил так, будто помнил это время и сам. Торн смотрит на него по-новому, понимая, что не задавалась вопросом, насколько он на самом деле древний. Прекрасный реликтовый принц выглядит ее ровесником и одновременно совершенно потерянным во времени, но мог ли он быть… тем самым Туиренном из старых легенд? Не кем-то из этого рода, но… настоящей ожившей легендой?

– Но потом боги ушли. Уснули или умерли, хотя там, за пределами Врат, еще есть тень их присутствия. Они перестали подгонять нас, и мы сами не заметили, как стали угасать, поглощая и воплощая только самое яркое и примитивное. Голод. Похоть. Вот что мы теперь. Мы деградируем, Торн. Мы умираем.

Она смотрит на него и не понимает. Полная гнева еще только мгновение назад, сейчас она словно ловит часть его бесконечной горечи, той самой, что ощущала с самого первого момента рядом с ним. Понимание накатывало на нее медленно, накрывало с головой слой за слоем: он и правда полон этой печали, будто всегда скорбит по ушедшим временам. Каждое, каждое мгновение.

– Я не понимаю, – она качает головой. Хвост соскальзывает с плеча. – Вы были всегда.

– Мы были всегда, – настойчиво поправляет он, – но мы конечны. Вырождаемся, оставляя после себя более слабые виды. Ты думаешь, раньше были только тене? Грискорнцы, эгидианцы, викториане – мы все тене, но раньше нас было гораздо, гораздо больше. Не осталось ни реальной истории, Торн, только суеверные воспоминания, перевранные так, что через несколько их поколений люди будут говорить о нас как о жутковатом мифе и о неразумных чудовищах, строя свои цивилизации поверх нашей. Вот что нас ждет, потому что это уже ждало фаэ, суи и мэрр. Остались только мы.

Фаэ, суи, мэрр – она впервые слышала эти слова. И, зная, что он не может лгать, она ощущала ужас, медленно сжимающий сердце холодной рукой.

– Я могу рассказывать об истории вечно, но я обещал тебе другой разговор, – в его голосе столько горечи, что Торн сама не замечает, как накрывает его руку своей. Он улыбается, слабо, горько, и переплетает пальцы с ее. – Видишь ли, я буду с тобой предельно честным. Я не хочу, чтобы мой вид вымирал. Я хочу, чтобы мы снова стали живыми. Яркими. Не дешевыми монстрами из страшилок, живущими только голодом и удовольствием. Я хочу снова жить так, как раньше.

Она качает головой.

– Но подожди, ты… ты кажешься адекватным. И Раш тоже. И, я уверена, многие в твоем кругу, и друзья Раша тоже думают головой.

– Да, – кивает Туиренн, – А еще есть Ашберрад и такие, как он. Их полно. И это только Двор Отголосков. Я могу влиять на них, но не могу изменить их сознание. Могу заставлять их думать то, что угодно мне, но как только я ослаблю контроль, я получу обратно гневных и упрямых подопечных. Это не то, чего я хочу. Я не хочу, чтобы они притворялись. Я хочу, чтобы они снова увидели.