Лаэтэ – Витражи резных сердец (страница 33)

– Что я не дал тебе, что ты снова бежишь?! – он не кричит, но даже такой, чуть более громкий, голос заставляет ее вздрогнуть. Что-то в ней, что-то ненавистное, жалкое, рожденное здесь, хочет упасть ему на грудь и просить прощения.

Он – лорд Двора. Лорд той ее гнусной части, которая сделала ее изгоем.

– Что тебя не устраивает, Торн, что я не поднес тебе на костяном блюде, что ты плюешь мне в лицо и бежишь, после того, как еще и лгала мне?!

Она не понимает. Смотрит, качает головой.

– Я не могу лгать.

Он снова бьет в ствол дерева, и она вздрагивает.

– Хватит! – он скалится, тени и искры, искаженный, ломано-неправильный. – Не нужно сыпать словами, чтобы обманывать. Но ты танцевала со мной, ты делила воздух со мной. Я поверил, что ты готова говорить, наконец – и что я получаю? Побег?!

– Я не…

– Это все был обман? Ты думала меня обмануть? После первой попытки побега или сразу?

Торн захлестывает злость. Она видит его вспышку, она помнит, что реликты эмоциональны, но не может сдержать своего гнева – забывает, кто он такой, и толкает его в грудь.

– Я не пыталась бежать!

Туиренн хватает ее за запястье, давит на то самое место, которое так сильно сжимал Ашберрад. Шипит ей в лицо, почти касаясь кончика ее носа своим.

– Хватит. Хватит лгать. Я открою тебе секрет, в некоторых измерениях мысли-эмоции расходятся как рябь по воде. Попробуй кричать поменьше о том, как ты ненавидишь мой мир, как ты презираешь все, что здесь есть и как хочешь изрезать ножом всех, кого видишь.

Она отстраняется, хватает за горло свой гнев, чтобы заглянуть ему в лицо. В ужасе она понимает, что Туиренн, должно быть, ощутил всю ненависть ее побега, но не чувствовал того, что было с ней мгновением ранее.

И он сделал выводы, как они все, и обвинял ее в том, что она бы никогда, никогда не подумала.

Торн скалится и бьет его по лицу. Наотмашь. От звона этой пощечины птицы срываются с веток и панически улетают в сторону побережья.

Туиренн не ждет этого. Никто не смеет бить лорда Двора. Никто не смеет дерзить ему. Но она не дерзит и не нападает.

Если уж он смеет вплетать в ее жизнь эту безусловную любовь к себе, то пусть не думает, что она может быть лицемерной змеей.

Она смотрит, как он замирает, отпускает ее руку. Видит пустой взгляд, с которым его золотые глаза смотрят в течение ручья, видит его приоткрытый в удивлении рот. Затем она хватает его за лицо, и ее омывает его чудовищной мощью, и его бурлящим всесжигающим гневом.

И она позволяет ему ощутить свою боль, ноющую и кровоточащую за волосами шею, свой ужас от давящего на нее тела Ашберрада. Позволяет ему утонуть в ее страхе, в ее почти-ожившем ночном кошмаре повторить судьбу матери.

Торн видит, как меняется его лицо, как возвращается прекрасный реликтовый принц, видит болезненное понимание во взгляде – и отпускает, отступая на шаг.

– Это было не о тебе. Не о том, что ты мне дал, не о Раше. Это было о них.

Он хмурится. Торн видит, как он поправляет перчатки. Знает, что он хочет видеть след клыков на ее шее, но также знает, что теперь он не притронется к ней. Не после того, что ощутил.

Торн убирает волосы с плеча и открывает окровавленную шею. На мгновение она видит во взгляде Туиренна тот же реликтовый голод. Она помнит, что он уже кусал ее, но тогда все было иначе. И он не пытался сделать с ней всего того, что хотел Ашберрад.

Как он мог не понять сразу? Он – реликт, а она вся в ранах, и…

Понимание приходит к ней не сразу.

– Ты не чувствовал запаха моей крови?

Туиренн молчит. Он с трудом отрывает взгляд от ее раны и встречается с ней взглядом – только чтобы отвести глаза в следующее же мгновение.

– Ты в другом измерении. Всегда, – она подается вперед, пытается заглянуть ему в глаза. – Ты не чувствуешь запахов.

– Я ничего не чувствую, Торн, – раздраженно отзывается он, возвращает ей свое внимание. – Почти всегда. Но не постоянно. И хватит об этом.

Она не хочет думать, что ее ждет то же самое. Он прав – хватит об этом.

– Я не пыталась обмануть тебя.

– Но ты почти сбежала.

– У меня не было ни единого шанса вырваться своими силами, – она ежится. Ей все еще холодно, и теперь она начинает понимать, что потеряла много крови. – Я просто… вспомнила, что делал Раш, чтобы научить меня проскальзывать. Но ушла слишком далеко.

Он кивает. Тянет время. Торн решается и делает шаг.

– Ты обещал мне разговор. Все еще в силе?

Туиренн смотрит на нее сверху вниз, собранный, холодный. Но Торн знает: он уже простил ее.

Потому что он любит детей своего Двора.

– Залечим твои раны. И поговорим. Спокойно, подальше от всех. Хорошо?

Она улыбается.

– Это было бы замечательно.

Праздник все еще длится, когда они вновь оказываются на территории графитного дворца. Торн старается идти прямо, но кровопотеря сказывается на ее равновесии. Она без конца касается шеи, каждый раз находя еще свежие капли на коже, и в итоге даже Туиренн ловит ее за руки и говорит прекратить.

– Ты одергиваешь меня, как нерадивого ребенка.

Он поводит бровью.

– Поверю на слово. Никогда не имел дела с детьми.

Фраза звучит странно, пока она не вспоминает, что реликты никогда не растут. Они просто возникают такими, как есть.

Запах ее крови привлекает внимание, и Ашберрад появляется из вороха бабочек, когда они минуют первый зал. Торн знает, что Туиренн мог бы перенести ее сразу во дворец, но до этого момента не понимает, почему он решил пройти сад пешком.

Свита Ашберрада пытается скрыться в тот же момент, как видит Туиренна, но он не собирается никого отпускать.

– Сидеть.

И они садятся. Кто-то – сразу, кто-то колеблется, сопротивляется, но в итоге все, даже Ашберрад Иннуада, подчиняются холодному приказу в его голосе. Торн готова поклясться, что видит горящую ненависть во взгляде эгидианца. Но ненависть и любовь для реликтов слишком тесно переплетены.

А затем Ашберрад переводит взгляд на нее и адресует ей наглую, самоуверенную улыбку. Ее кровь все еще осталась у него на губах, а вместо глаза зияет дыра.

Ему не нужно говорить ни слова, чтобы пообещать ей тысячу кровавых перспектив, когда он вновь до нее доберется. Его наглость, его уверенность заставляют ее сердце гореть от ярости, и она запоздало понимает, что клыкасто улыбается ему, глядя прямо в лицо.

Он хотел вызов? Вот ему вызов.

– Старайся лучше в следующий раз. Может быть, хоть с дыхания собьюсь.

Она выглядела как развалина и готова была вот-вот потерять сознание, но вид рычащего от злости Ашберрада поселил мягкое тепло в ее душе. Туиренн бросает на нее беглый взгляд, но не позволяет безупречно-надменной маске выдать хоть крупицу эмоций.

– Ашберрад. Ты и твои друзья, кажется, повредились слухом. Потому что я совершенно точно говорил, что никому не разрешено нападать на гостей. У тебя есть свои игрушки. Играй с ними в своем уголке, если не можешь удержать себя в штанах на публике.

Ашберрад скалится.

– Она отняла мой трофей, Эрратт Туиренн. Кто компенсирует мне это?

Черные брови Туиренна удивленно ползут вверх. Он подается к эгидианцу, будто не расслышал.

– Компенсирует? Ох, посмотрите-ка, великий глава рода Иннуада хочет компенсации. Какой беспомощный, ограбили, обидели, – Туиренн улыбается. От этой улыбки Торн не по себе. – Ашберрад, если ты превращаешься в животное, только потому что один бедный даит-аин от тебя спасся, то тебе самое место среди животных. К сожалению, в лесу ты тоже никому не понравишься.

Ашберрад смотрит молча. Торн не уверена, что он вообще может что-то сказать. Мысль о том, что этот эгидианец может потерять контроль над собственной речью, как она сама ранее не владела голосом в его руках, доставляла Торн мстительное удовольствие. Она также хотела его пнуть. Так, самую малость.

– Ты, Ашберрад, отправляешься в свой дом, – говорит Туиренн мягко, почти ласково. Кожа черных перчаток скрипит, когда он сжимает лицо Ашберрада и тянет на себя, заставляя напрячься. Торн кажется, что это должно быть больно. По крайней мере, она надеется, что это больно. – Ты закроешь дверь в свои покои. Ты застегнешь на себе ошейник, который держишь для своих трофеев. Ты будешь сидеть на цепи, как одомашненное зверье со светлой земли, пока я не разрешу тебе встать или пока Торн тебя не простит.

Ашберрад вспыхивает яростным золотым свечением. Хочет рвануть вперед, но Туиренн не колеблется ни мгновение, спокойный и холодный. Уверенный.

– Какая-то… – выплевывает Ашберрад, – …полукр…

– Я разрешал тебе говорить? – от тона Туиренна Торн по-настоящему холодно, потому что она понимает – теперь он по-настоящему зол. – Ты хуже зверья, Ашберрад.