Лаэтэ – Витражи резных сердец (страница 32)
Звезды летят. Чьи-то желания, обещания, души проносятся над ними, и музыка замирает. Замирает вся жизнь в темном лесу, и на одно короткое мгновение здесь, во Дворе Отголосков, становится ярко, ясно.
Светло. Словно солнца заглянули в их забытый угол, озарили каждый уголок. Глаза Торн не могут справиться с этой красотой, и ей кажется, что она слепнет от света, но это всего лишь слезы. Скользят из уголков глаз, захватывая с собой темное золото с ее век, и она судорожно хватает ртом воздух, пытаясь сдержать себя. Все, что она хочет – обернуться и увидеть Эрратта Туиренна рядом. Она знает, что присутствие за ее спиной – по ее душу, и не боится ничего.
Ничего, пока нож не входит ей в спину и чья-то белая рука не накрывает ее рот, – а затем вихрь огней уносит ее в густую тьму за деревьями.
От силы рывка она теряется, и в следующее мгновение чувствует, как ее спина с силой ударяется о ствол дерева. Вокруг темно, после яростного свечения звездопада она не может разглядеть практически ничего. Улавливает запах собственной крови и чей-то сладко-карамельный совсем рядом. Чужие руки, сильные, крупные, вжимают ее в ствол дерева с такой силой, что она не может дышать, выбивают судорожный выдох, и она чувствует кого-то рядом со своим лицом, кого-то, кто ловит ее дыхание с животной жадностью.
Чужие пальцы впиваются в ее ребра.
Когда она кружилась в танце на полуночной траве, она впервые позволила кому-то держать себя так легко. Туиренн прикасался к ней, словно она сделана из хрупкого стекла со светлой земли, и никто никогда не касался ее так. Никогда она не чувствовала себя, словно каждое касание – лунно-обжигающий поцелуй.
И никогда она не чувствовала себя так, словно ее кожу вот-вот прорвут голыми руками. Кардинально – иное, пугающее, жуткое чувство. Страх захлестывает ее с головой.
Торн ненавидит свой страх. Если бы страх можно было вскрыть и изрезать ножом, она была бы по локоть в крови, но резала бы, пока не превратила бы жалкую слабость в холодный костяк опыта и холодного расчета.
Но у нее есть только страх. И если существует такой нож, что способен его сразить, Торн не держала в руках его рукоять.
Она скалит зубы, пытается вырваться – и кричит от боли, когда чужие пальцы впиваются только сильнее. Она уверена, что на белой ткани ее одежды уже появились кровавые пятна.
Зрение приходит в норму медленно. Она моргает, видит перед собой слабые очертания чьего-то белого лица. На мгновение ее захлестывает такой ужас, что она не удерживает вскрика за сжатыми зубами; на мгновение, короткое, мимолетное, ей кажется, что она видит Рашалида. Но это не он, это не его длинные локоны на плечах. Не его длинный язык слизывает ее кровь с ножа, который всадили ей в спину мгновениями ранее.
– Такая… хрупкая, – она слышит шепот над своим ухом. Чувствует тяжелое горячее тело, разгорающееся свечение, прижимающее ее к дереву всем весом. Чувствует напряжение, которое приводит ее в ужас.
То, чего она так боялась. То, с чем столкнулась ее мать.
– Такая… красивая, тем не менее.
Она знает этот голос. Ее широко распахнутые глаза способны различить его узнаваемые черты.
Ашберрад Иннуада, жадный, голодный, втягивает носом ее запах и почти рычит.
Она должна срочно спастись.
Торн скалится, не дергается. Он держит ее за ребра одной рукой, другая держит острое лезвие кинжала из кости у ее лица. Обе ее руки свободны, и она старается как можно незаметнее коснуться собственного оружия.
Он близко, дышит ее выбившимися из прически волосами. Она видит другие тени здесь, в темноте рощи. Видит бездыханные тела, даит-аин и не только, видит кровь на расписных металлических столах. Реликты тут и там, испачканные кровью, их погруженные в транс жертвы, уже не в силах сопротивляться. Видит изломанное тело Шаннлиса в стороне, маленький комок.
Сжимает пепельную сталь до боли в костях – и всаживает Ашберраду под ребра.
…Только его рука ловит ее собственную за мгновение до того, как она успевает нанести удар. Реликты быстрее смертных, быстрее полукровок. Они лучше во всем, и она должна была помнить об этом.
Должна была помнить, где оказалась, но она нашла себе брата и забыла обо всем.
Торн вспоминает его слова и зовет его так громко, как может, но Ашберрад сжимает ее горло с такой силой, что у нее темнеет в глазах. Его кинжал падает в траву, ударяет ее по ноге.
– О, нет-нет-нет, – шипит эгидианец ей в лицо, почти касаясь кончиком носа. – Дерзкая. Но пора платить, – его рука скользит по украшениям в ее волосах, по цветам и драгоценностям, и она не может пошевелиться. – Под всеми этими камнями да розами ты все еще трагически хрупкая добыча.
Она чувствует холод на щеках. Мокрые, они мокрые – ее щеки.
От слез. Это ее слезы. Ее страх. Оцепенение.
Ашберрад скалится, она видит блеск его клыков. Ей кажется, что ее запястье треснет, так сильно он сжимает ее руку.
– Давно хотел узнать, какова Бездна на вкус, – она чувствует его горячее дыхание у своего уха, прежде чем он смещается ниже… и прокусывает ее шею.
От боли она хочет кричать, но не может издать ни звука. Забывает о боли в спине, ребрах, руках – только эти клыки имеют значение, и она не понимает, что слезы заливают ее лицо. Чужое тело вжимает ее в твердый ствол, она не может вздохнуть. Почти сразу же Ашберрад отрывается от нее, окровавленный, и стонет-ревет, не в силах отдышаться. У него обезумевшие глаза, он коснулся ее кожи и теперь выглядит так, будто нырнул в другое измерение.
– Словно… пить весь мир, – он дышит на нее ее кровью, и Торн вжимается в ствол только сильнее. Голодный зверь, сумасшедший, сорвавшийся с цепи. Пьяный.
Она пытается сорваться вновь, в этот раз – выскользнуть, но он быстрее, сильнее, впечатывает ее затылком в дерево. Она теряет равновесие, мир идет кругом.
Ашберрад скалится вновь. Торн знает, что он снова укусит ее, и знает, что, судя по тому,
Рашалид. Она хочет позвать Рашалида, но у нее нет голоса. Хочет позвать Туиренна, но не может издать ни звука.
Рашалид. Туиренн. Да.
На ее поясе есть еще один пепельный кинжал. Она знает, что ей не хватит скорости ударить Ашберрада, и что порез его не остановит, только разозлит. Но ей нужно не это.
Касание к пепельной стали расслаивает, заставляет ощущать все по-отдельности. Она сжимает рукоять клинка, запускает ее под рукав. Все тело болит и вибрирует.
Она умрет, если не сумеет.
Клыки Ашберрада пронзают ее насквозь и входят в кору дерева. Мерцающая, наполовину не здесь, Торн больше не видит цветов мира, не слышит половины звуков. Она в другом месте, где ветер ревет так сильно, что больно ушам. Она падает на траву, выпускает кинжал, ищет на земле второй – и чужой. Ашберрад дергается назад, но она вкладывает в движение весь вес, крутится на спине, прежде чем снова вскочить. Подсеченный, Ашберрад падает, и она всаживает его же нож ему в глаз.
Он кричит. Его нет, он – ворох бабочек и золотых лепестков, но она не будет на это смотреть. Бросается прочь, яростно сдирает перчатки, снова хватается за пепельную сталь. В последний момент Ашберрад мелькает, проносится сквозь нее и всаживается в ближайшее дерево.
Не только он. Другие видят погоню, кто-то бросает своих уже мертвых жертв, кто-то срывается с пиршества, и они кидаются вслед Торн, как собаки с лаем бросаются за быстрыми всадниками.
Ненавидит. Она ненавидит их, хочет воткнуть кинжалы им в глаза, всем и каждому.
Нет. Все. Хватит этого места, хватит всего – она бежит прочь, сквозь деревья, сквозь все, пока трава не оборачивается серым пеплом, пока небо не превращается в плетение паутины, пока она не оказывается в тоннеле из живых минералов, затем – в океане из перьев и крови, пока не теряется в том, где находится верх, а где – низ, пока не перестает понимать воздух, пока не… Она судорожно отпускает пепельную сталь, но это не помогает. Она в нигде, в полной пустоте. Потерянная, без тела, без рук. Не знает, что она такое, у нее нет тела, она – ничто, растворенное в пустоте, и частички больше ничего не сдерживает. Расползается навсегда в бесконечно расширяющемся пространстве, и истончается, равно как ее разум.
А потом холодная земля бьет ее в спину.
Возвращается боль везде, где ее ранили. Ее сотрясает дрожь холода, и она понимает, что лежит в ручье. Вокруг только трава и… нет деревьев.
Нет. Она видит тьму леса по одну сторону. Но лишь по одну.
Она… почти преодолела порог. Почти спаслась из темных Дворов.
«Почти» делает только больнее.
Торн понимает, что всхлипывает, видя пустые равнины впереди, – а в следующее мгновение ее рывком поднимают и ставят на ноги.
Она поднимает взгляд – и отшатывается в ужасе.
Эрратт Туиренн здесь, снова, только теперь – растрепанный, белый как снег, тьма струится под его кожей. Он похож на черно-белую картинку, вырезанную из книжки со страшными сказками, настолько неестественным его делает это проклятье.
Она впервые видит, какие резкие у него черты, какие острые углы. Его лицо
Она пятится, натыкается на ствол дерева. В это же мгновение его ладонь ударяет дерево прямо рядом с ее лицом, когда он сокращает дистанцию и грубо хватает ее за подбородок, заставляя смотреть на него.