Лада Кутузова – Дневник о неважном. Семейное дело Жеки Суворова (страница 7)

– Ерунда – это как у Мира, который, кроме своей Кристиночки, ни о чем думать не в состоянии. Одни гормоны!

– Ну и пусть, – Дан пожал плечами.

– Тебе легко говорить – ты далеко. А мне он весь мозг вынес. Все-таки на него любовь странно влияет.

– И секс тоже, – авторитетно подтвердил Дан.

– Во-о! Ты тоже это заметил? – Платон явно обрадовался подтверждению своих мыслей.

– Еще бы. Лишь бы без детей. А то у меня на работе один парень попал… Помнишь, я говорил?

И Дан принялся рассказывать другу свежие новости.

Люди ставят перед собой цели. Разные. Высокие и приземленные, простые и несбыточные. Они жертвуют ради целей сном, деньгами, временем, жизнью. Прыгают выше головы, чтобы достигнуть их. Посвящают им разные высказывания вроде: «Цель оправдывает средства», прикрываются высокими словами. Иногда достигают целей, иногда нет.

А каково это – стоять на цыпочках всю жизнь, пытаясь дотянуться? Когда ты и допрыгнуть не можешь и вырасти тоже. Ты всю жизнь ходишь на цыпочках, чтобы соответствовать своей мечте или любви. У тебя пальцы искривлены, суставы в кровавых мозолях. Люди видят твою неестественную походку, знают, что ты недостоин поставленной цели, что она тебе не по плечу и не по карману, но ты все равно держишься за самообман. Иногда даже веришь в него, но порой становится так тошно, что хоть вой. Так стоит ли любая мечта или любовь этого?

Было восемь вечера, когда Дан с Платоном направились к метро. Уже зажгли фонари, и от них на асфальте протянулись ажурные тени. На фасадах домов и деревьях включилась подсветка, придающая всему праздничный вид. Ну да, скоро каникулы – и это очень замечательный праздник. Не хуже Нового года. Дан глядел под ноги, стараясь не наступить в лужу, когда Платон толкнул его в плечо:

– Это не твой отец?

Дан повернулся: в темноте было не очень видно, но силуэт показался знакомым. Походка чуть вразвалку – для устойчивости; широкая грудная клетка – из-за этого фигура выглядела квадратной. Точно, отец! Дан рванул к нему, но замер: отец был не один. Рядом с ним шла какая-то женщина, отец придерживал ее под локоток.

– Родственница? – поинтересовался Платон.

Дан отрицательно замотал головой. Эту женщину он видел впервые.

– Тогда по работе, – предположил Платон. – Ты же говорил, что он работает сегодня.

Дан смотрел на удаляющегося отца, который теперь приобнял свою спутницу.

– Нет, это не по работе… – Лицо будто обожгло.

Теперь все стало понятно: и отцовские задержки по вечерам, и постоянные отлучки по выходным, и мамино нескрываемое недовольство. Отец врал! Ему и маме! Дан стремительным шагом нагнал отца и встал перед ним.

– Вот, значит, что у тебя за работа! – выкрикнул он. – Поэтому у тебя вечно нет времени на меня?! Да?!

Отец наконец-то отцепился от женщины.

– Даня, это ты? Что ты здесь делаешь?

Дана трясло от злости: отец делает вид, что всё в порядке! Да как он смеет?!

– А что, я так изменился?! Или ты уже не узнаешь собственного сына? Я здесь гуляю. А что тут делаешь ты?! Ты же вроде как на работе. Или это и есть твоя работа? – Дан ткнул пальцем в женщину.

– Я тебе все объясню. – Отец сделал шаг навстречу и протянул руку, но Дан резко развернулся и побежал:

– Отвали! Видеть тебя не хочу!

Он мчался, не разбирая дороги, прочь от предателя.

– Дан, подожди! – Платон догнал его не сразу, схватил за куртку и рывком остановил. – Да успокойся ты!

Дан оттолкнул друга:

– Без тебя справлюсь!

Грудь его поднималась тяжело и часто. В висках стучало. Он несколько раз ударил по стене дома, разбив костяшки пальцев в кровь, но боли не было. Хотелось плакать. Дан сдерживался из последних сил.

Платон стукнул его кулаком в плечо:

– Не сдерживайся. Думаешь орать – ори. Тебе это сейчас надо.

Но Дан покачал головой: он справится. Может, потом, дома… А на людях надо делать вид, что все в порядке. Люди не прощают слабости, они питаются чужой слабостью. Кто-то делано пожалеет, а сам, будто вампир, подпитается чужими эмоциями; а кто-то не упустит возможности сорвать злость и унизить слабака. Поэтому держи лицо из последних сил, если хочешь выжить. И хорошо, если есть друзья, рядом с которыми можно не притворяться.

Дан несколько раз глубоко вздохнул и произнес:

– Я в порядке.

Платон кивнул, и они пошли снова к метро, только на другую станцию – Дану совсем не улыбалось вновь столкнуться с отцом. Больше всего ему хотелось оказаться сейчас далеко-далеко, в каком-нибудь сферическом вакууме. Обложиться со всех сторон ватой, заткнуть уши и крепко зажмурить глаза. Чтобы его не видели и не трогали и он бы никого не лицезрел.

Народ в метро шумел и толкался, люди возвращались с прогулки и походов по магазинам. Дан старался не смотреть никому в лицо – его мнимое спокойствие трещало по швам.

– Ну я пошел? – полуутвердительно спросил Платон, ему было в другую сторону.

– Ага. Пока! – попрощался Дан.

Он вошел в вагон и уселся в самый угол: так меньше шансов пересечься с кем-нибудь взглядом. Закрывать глаза не стал – иначе разревется. Включил смартфон:

When the days are cold, And the cards all fold, And the saints we see Are all made of gold. When your dreams all fail, And the ones we hail Are the worst of all And the blood’s run stale I want to hide the truth[1].

Слова песни резонировали с бурей, что разразилась в его душе. Дан крепко сжал зубы, чтобы не заорать, распугивая пассажиров. «Когда все дни холодны, все карты сданы и все святые, что мы видим, сделаны из золота. Когда мечты разбиваются в прах, а те, кто нам дорог, – ложь на их устах, и стынет кровь. Я не хочу знать правду». Он бы многое отдал, чтобы жить в неведении, но уже ничего не исправить.

Дома он влетел, не раздеваясь, в ванную комнату, включил горячую воду и там дал волю слезам.

Мама сидела в своей комнате и смотрела телевизор.

– Как погулял? – спросила она.

Дан ответил не сразу. Он молча глядел на мать, так что она занервничала.

– Что-то случилось? Почему у тебя руки разбиты? Ты подрался?

– Почему ни ты, ни отец не сказали мне правду? – Дану казалось, что его голос едва слышен, но мать вжала голову в плечи, точно его слова оглушили ее.

– Какую правду? – Она попыталась уйти от ответа.

– Что у него другая женщина. Я их встретил сегодня.

Мамины плечи безвольно обмякли.

– Что бы это изменило?

– Я бы считал виновной в разводе не тебя, а его.

– Меня?! – мама искренне удивилась.

– Ну да. Ты же все время придиралась к нему, устраивала истерики.

– Как же курить хочется, – невпопад сказала мама. – Столько лет не курила, а сейчас тянет – сил нет.

Она выключила телевизор.