L Veyron – Чужая невеста (страница 9)

Слишком много фактов. Каждый объяснял один вопрос и создавал три новых. Вопрос «Почему Артём прислал тебе договор?» повис между нами. Пришлось признать, что ответа нет.

— Почему не пришёл и не сказал мне?

Пришлось признать, что ответа нет.

— Почему позвонил именно тебе, если вы четыре года враги?

Пришлось признать, что ответа нет.

— Удивительно полезный человек.

Прозвучало одно только «Я не обещал быть удобным».

— Ты вообще редко что-то обещаешь?

Прозвучало одно только «То, что могу выполнить». Вместо предположений пришлось спросить прямо: «Например?»

Он посмотрел на меня. Ответ не стал длиннее одного «Я не буду вам врать».

Я рассмеялась. Вместо оправданий прозвучало «Уже врёшь». Оставалось выяснить, где именно.

— «Я не знаю». Ты слишком много знаешь, чтобы всё время ничего не знать.

Он закрыл ноутбук. Вопрос «Хорошо. Что именно хотите услышать?» всё равно пришлось произнести. Короткое «Правду про Артёма» не потребовало пояснений.

— Я не могу дать вам правду про человека. Только факты.

— Давай факты.

— Он скрывал от вас связь наших семей. Он не рассказал о поддельном приложении сразу. Он был на Северном причале в ночь, когда я потерял сестру. После этого он остался работать с отцом ещё четыре года.

Каждое предложение било точно туда, куда я не хотела смотреть. Короткое «Ещё» не потребовало пояснений.

— За последние шесть месяцев он трижды переводил деньги компании, связанной с Velvet.

Прозвучало одно только «Может, не знал». На это последовало сухое «Может». Никакого объяснения не последовало — только «Ты же обещал факты».

— Факт: переводы были.

Вся реакция уместилась в короткое «Ещё».

Лев посмотрел на меня дольше.

— Он начал искать меня через неделю после вашей помолвки.

Оставалось понять, зачем.

— Сказал, что хочет закончить то, что не закончил четыре года назад.

Следом возник вопрос: «А ты?» Ответ не стал длиннее одного «Послал его». На этот раз обошлись одним «Очень зрело». В ответ последовала короткая благодарность.

— Почему потом всё-таки взял договор?

— Потому что он приложил фотографию вашей подписи на оригинале и фотографию поддельной страницы. И написал: «Теперь это касается не только нас».

Я сжала пальцы. Короткое «Ты мог связаться со мной сразу» оказалось исчерпывающим ответом. Вместо объяснения осталось только «Мог».

— Но не связался.

Отрицание прозвучало сразу.

— Почему?

Он не отвёл взгляд. Короткое «Потому что думал, что вы знаете» оказалось исчерпывающим ответом. На несколько секунд всё свелось к одному «Ты уже говорил».

— И потому что не хотел снова иметь ничего общего с Ланскими. Даже через вас.

Это было неприятно честно.

— Значит, ты всё-таки способен отвечать прямо.

Разговор на секунду остановило «Иногда».

Телефон на столе завибрировал.

Не мой.

Лев схватил свой аппарат.

На экране появилось сообщение.

Он прочитал, и лицо стало жёстким. Смысл сказанного потребовал уточнения. Ответ был скупым — «Ничего». Оставалось уточнить одно: «Ты серьёзно?»

Я подошла и выхватила телефон прежде, чем он успел убрать.

Он мог остановить. Не стал.

Сообщение состояло из одной фотографии.

Моя квартира.

Дверь открыта.

На полу разбросаны вещи.

Под снимком:

«Ищете не там». Вопрос «Кто отправил?» всё равно пришлось произнести.

Ночь вытягивалась, и вместе с ней менялось само значение доверия. Раньше мне казалось, что доверять — значит не сомневаться. Теперь это определение выглядело детским. Я сомневалась в каждом человеке в этой истории, включая себя, но всё равно должна была выбирать, с кем садиться в машину, кому показывать сообщение, кому позволить стоять за спиной. Решения приходилось принимать до того, как появлялась уверенность. Лев предлагал не верить ему на слово, и в этом было что-то почти обезоруживающее. Артём два года просил обратного — просто знать, что он никогда не причинит мне вреда. Сидя в чужой кухне под жёлтым светом, я впервые подумала, что любовь, требующая отказа от проверки, может быть не такой безопасной, как мне хотелось считать.

Мы распечатали фотографии, номера, куски переписки и разложили на полу. Я впервые увидела свою жизнь как чужое дело: дата знакомства с Артёмом, смерть отца, выставки, поездки, банковские документы. В центре лежала фотография Северного причала.

Лев стоял у окна и не вмешивался, пока я сама соединяла точки. Мне важно было сделать это без его подсказки. И когда линия всё-таки сошлась на имени Артёма, я почувствовала не торжество от найденной связи, а усталость от того, как легко любовь превращается в доказательство. На этот раз обошлись одним «Тот же номер». Нужная ясность начиналась с вопроса «Инга?»

— Или тот, кто хочет, чтобы я так думал.

Я уже надевала туфли. Оставалось выяснить, куда именно. Ответ был скупым — «Домой». Отрицание прозвучало сразу. Ответ не требовал длинной фразы: «Это не вопрос». Ответ прозвучал почти буднично: «Там вас ждут». Ответ не требовал длинной фразы: «Там мои документы, ноутбук, вещи отца». Ответ был скупым — «Именно поэтому туда нельзя».

— Лев, послушай внимательно. За последние два часа один мужчина сказал, что мой жених опасен. Жених исчез. Его отец мне угрожает. Мать знает тебя. Кто-то подделал мой брачный договор. Твоя умершая сестра фотографирует меня с другой стороны улицы. А теперь кто-то влез в мою квартиру. Если ты думаешь, что я после этого сяду здесь и буду пить кофе, пока мужчины выясняют, что со мной делать, ты плохо меня понял.

Он смотрел на меня секунды три. Ответ не требовал длинной фразы: «Кофе я всё равно сделаю». Пришлось переспросить.

— Дорога двадцать минут. Вы дрожите.

Вместо новой версии прозвучало «Я не дрожу».

— Ладно.

Он подошёл к кофемашине. Оставалось уточнить одно: «Ты издеваешься?»

— Нет. Через три минуты вы всё равно поедете. Я поеду с вами. Если там засада, мне удобнее, чтобы вы хотя бы не упали в обморок от сахара и стресса.

Собеседник ограничился коротким «Я никогда не падаю в обморок».

— Отлично. Тогда просто выпейте.

Я хотела возразить.