L Veyron – Чужая невеста (страница 8)

Через две секунды мама перезвонила. Я выключила звук.

Лев стоял у окна.

— Она была на похоронах, — сказал он.

Следующей важной деталью стал вопрос: «Ты помнишь?»

— Я помню всех, кто был на похоронах, которых не должно было быть.

Вопрос о причине повис между нами. Вся реакция уместилась в короткое «Потому что гроб был закрыт».

Я замерла.

— Ты не видел тело?

Ответ был отрицательным. Ответ прозвучал без украшений: «Но полиция подтвердила личность».

В квартире Льва было слишком тихо для места, где обсуждали исчезновения и смерть. Нормальность обстановки только сильнее подчёркивала, что я всё ещё пыталась отличить факты от чужих версий. Именно поэтому следующий вопрос пришлось формулировать осторожнее: между мной и Львом возникало опасное доверие, которому я не собиралась давать имя. Собеседник ограничился коротким «По ДНК».

— Тогда как она может быть жива?

Он повернулся. Прозвучало одно только «Вот это я и хочу узнать».

Лев открыл ноутбук. На экране появилась папка с десятками файлов. В ответ осталось только «Сядьте».

— Я уже сижу.

— Тогда постарайтесь не перебивать хотя бы две минуты.

Последняя реплика свелась к «Невыполнимое требование». Разговор на секунду остановило «Я заметил».

Ночью квартира Льва постепенно раскрывала его лучше любых признаний. Книги стояли в два ряда, кружки были разными, на подоконнике засыхал базилик, который явно пытались спасти слишком поздно. Ни одной семейной фотографии.

Ни одной вещи, оставленной просто ради красоты. Человек, который предупреждал меня о цене ошибки, жил так, словно давно перестал разрешать себе случайности. Это знание не делало его безопаснее, но делало живым — и поэтому опаснее для моей осторожности.

Он открыл первый документ.

Скан брачного договора.

Мой.

Я узнала каждую страницу, каждую правку юристов, даже дату на последнем листе. Нужная ясность начиналась с вопроса «Откуда он у тебя?» Ответ прозвучал почти буднично: «Артём прислал три дня назад». Без вопроса «Вы общались?» разговор не мог двигаться дальше. На этот раз обошлись одним «Одно сообщение. Без приветствий».

Лев прокрутил вниз. Вместо объяснения осталось только «Это версия, которую подписали вы». Ответ был утвердительным.

— А это — версия, зарегистрированная в закрытой системе юридического холдинга Ланских.

Квартира Льва постепенно разрушала образ, который я успела придумать. В ней не было ничего демонстративного: ни коллекции оружия, ни фотографий с влиятельными людьми, ни дорогих вещей, выставленных напоказ. Зато были книги с карандашными пометками, старый проигрыватель, аптечка в кухонном шкафу и кружка с трещиной на ручке, которую он почему-то не выбрасывал. У опасных людей, как выяснилось, тоже бывает бытовая жизнь. Эта мысль не успокаивала. Она делала всё сложнее. Гораздо проще бояться человека, если у него нет привычек, усталости и сестры, фотографию которой он хранит в закрытом ящике. Я заметила, что начинаю рассматривать Льва не как функцию в чужой тайне, а как человека, однажды принявшего решение и прожившего четыре года внутри его последствий.

Он открыл второй файл.

Внешне документы были одинаковыми.

Потом Лев выделил приложение номер четыре.

В моей версии там перечислялись картины, доли в галерее, квартира матери и фонд отца — всё, что оставалось личным имуществом.

Во второй версии появился дополнительный пункт.

«Право совместного управления архивными и депозитарными активами Фонда Михаила Лаврова возникает у супругов с момента государственной регистрации брака».

Я перечитала дважды.

— Это подделка.

На этот раз спорить никто не стал. Прозвучало одно только «Моя подпись тоже». Ничего длиннее «Очень хорошая» в ответ не прозвучало. Следующей важной деталью стал вопрос: «И нотариус?» На это последовало сухое «Умер месяц назад».

Я посмотрела на него. Согласие последовало без колебаний. Ответ не оставил пространства для подробностей: «Инфаркт». Согласие последовало без колебаний.

Лев закрыл файл.

— Ваш отец создал фонд за год до смерти. На бумаге — культурные проекты и хранение коллекции. Реально через фонд проходили права на три складских терминала, два депозитария и архив страховых сертификатов.

В ответ осталось только «Он занимался логистикой до галереи».

Это подтвердили без оговорок.

Нужная ясность начиналась с вопроса «И что в этом криминального?»

— Само по себе — ничего. Но один из терминалов назывался «Северный причал».

Я почувствовала, как холод снова ползёт вдоль спины. Разговор упёрся в короткое «Тот самый?» Согласие прозвучало без лишних слов. Оставалось уточнить одно: «Который сгорел?»

— Частично.

Самым простым оставался вопрос: «Что хранили там?»

— Людей, которые не должны были существовать в официальных базах.

Я молчала. Вместо предположений пришлось спросить прямо: «Что это значит?»

— Новые документы. Паспорта. биографии. Банковские истории. Иногда компромат. Иногда людей буквально держали там несколько часов или дней перед выездом из страны.

— Ты сейчас рассказываешь мне про какой-то подпольный центр смены личности?

— Я рассказываю, что видел.

— И Артём был частью этого?

Лев не ответил сразу.

— Четыре года назад он помог мне попасть на причал.

Оставалось понять, зачем.

— Инга работала в юридическом отделе Ланских. Она нашла переводы и документы, которые не сходились. Пришла ко мне. Я в то время работал в службе безопасности семьи и, как идиот, считал, что смогу решить всё внутри.

Короткое «Ты рассказал Артёму» оказалось исчерпывающим ответом. Согласие прозвучало без лишних слов.

— А он?

Ничего длиннее «Сказал, что поможет» в ответ не прозвучало. Без ответа на «Помог?» остальное теряло смысл.

Лев провёл большим пальцем по шраму на скуле.

— В ту ночь Инга должна была передать нам копию реестра. Вместо этого начался пожар. Я получил ножом в лицо, Артёма вытащили его люди, а Ингу нашли мёртвой.

Ответ прозвучал почти буднично: «Но теперь она жива». Уверенности в ответе не было. В ответ осталось только «Фотография могла быть старой».

— На витрине за вами афиша выставки, которую открыли вчера.

Он увеличил снимок. Действительно. Следом пришлось вернуться к самому простому: «Кто прислал?»

— Номер, зарегистрированный в Эстонии. Через пять минут отключился.

Вопрос «Ты ответил?» всё равно пришлось произнести. Ответ свёлся к ««Где ты?»». Продолжения всё равно пришлось потребовать. На этом месте ответ оказался простым: «Ничего».

Я встала и прошлась по комнате.