L Veyron – Чужая невеста (страница 4)

Разница была огромной.

И совершенно бесполезной, пока он не отвечал. Моё имя прозвучало предупреждением.

Мама взяла меня за локоть. Ответ не требовал длинной фразы: «Поедем домой».

Елена Лаврова переживала кризисы так же, как проводила аукционы в своей галерее: чем хуже ситуация, тем безупречнее становилась её осанка.

— Я никуда не поеду, пока не узнаю, где Артём.

Ответ был скупым — «Здесь ты не узнаешь».

— Его семья что-то знает.

Смысл ответа уместился в «Конечно, знает. Это Ланские». Ответ не требовал длинной фразы: «Мам».

Ночной Петербург за стеклом расплывался от дождя. В другой жизни я бы сочла происходящее нелепым, но теперь исчезновение Артёма заставляло каждую мелочь выглядеть уликой. Я могла спорить с логикой, но не с тем, что Лев раздражал меня именно тем, что иногда оказывался прав.

— Что? Ты собиралась за них замуж, а не объявить их святыми.

Я посмотрела на неё. Самым простым оставался вопрос: «Ты знала про Velvet?»

Вопрос вылетел раньше, чем я решила его задать.

Мама моргнула. Вопрос «Про что?» повис между нами.

Я слишком внимательно следила за её лицом.

Это было заразно. Короткое «Ничего» оказалось исчерпывающим ответом.

— Не начинай разговаривать со мной его интонациями.

— Чьими?

— Артёма. Он тоже говорит «ничего», когда именно это что-то и означает.

Софья появилась рядом почти бесшумно. Никакого объяснения не последовало — только «Машина Ники у входа».

— Я остаюсь, — сказала я.

Короткое «Это неразумно» не потребовало пояснений. Смысл происходящего свёлся к вопросу: «А ваш сын разумно исчез?»

Её лицо не изменилось, но мама тихо втянула воздух.

— Вероника, — сказала Софья. — Артём уехал по делу. Он свяжется с вами утром.

Вместо оправданий прозвучало «Он уже связался».

Пауза. Нужная ясность начиналась с вопроса «Что написал?»

Вот теперь я увидела страх.

Настоящий.

Не материнское недовольство, не раздражение, не желание сохранить лицо перед гостями.

Страх. Короткое «Что не приедет сегодня» оказалось исчерпывающим ответом.

Я соврала намеренно.

Софья смотрела ещё секунду, затем кивнула. Никакого объяснения не последовало — только «Значит, вам стоит поехать домой». Разговор упёрся в короткое «Почему закрыли выход?» Смысл ответа уместился в «Охрана проверяла сигнализацию».

— Потому что Артём вышел через служебный коридор?

Она не ответила.

— Откуда вы знаете? — спросила я.

— Теперь знаю.

Я развернулась и направилась к служебной части зала. Моё имя прозвучало предупреждением. Последовало лишь короткое «Не надо».

— Вы не понимаете, что происходит.

Я остановилась. Вместо объяснения осталось только «В этом мы наконец согласны».

Охранник у двери попытался преградить мне путь. На этом месте ответ оказался простым: «Госпожа Лаврова, проход закрыт».

— Я не госпожа Лаврова. Пока ещё просто Ника. Отойдите.

Никакого объяснения не последовало — только «Мне велено никого не пропускать». Следом возник вопрос: «Кем?»

Он посмотрел за моё плечо.

Борис Ланский вернулся.

— Мной, — сказал он.

Вместо оправданий прозвучало «Отлично. Тогда объясните, где ваш сын». Ничего длиннее «Не здесь» в ответ не прозвучало. Ответ прозвучал без украшений: «Это я уже поняла». Короткое «Он в безопасности» оказалось исчерпывающим ответом. Дальше требовался конкретный ответ на вопрос «Вы с ним говорили?»

Ночной Петербург за стеклом расплывался от дождя. Я пыталась держаться за проверяемые факты, потому что исчезновение Артёма заставляло каждую мелочь выглядеть уликой. Особенно мешало то, что Лев раздражал меня именно тем, что иногда оказывался прав. Ответ был утвердительным. Следующая неопределённость уместилась в вопрос «Пять минут назад?» Ответ не оставил пространства для подробностей: «Достаточно недавно».

— Позвоните ему.

— Он не может говорить.

Вопрос «Но вам сказал, что в безопасности?» всё равно пришлось произнести. Он произнёс моё имя вместо возражения.

— Нет. Давайте без этой интонации. Либо вы звоните ему при мне, либо я звоню в полицию и говорю, что человек исчез с мероприятия, а его семья блокирует выходы и отказывается объяснять, где он.

Борис приблизился.

Мама сделала шаг к нам, но я подняла ладонь.

— Вы нервничаете, — сказал он негромко.

Прозвучало одно только «Удивительно». Короткое «И делаете ситуацию опаснее» не потребовало пояснений. Оставалось уточнить одно: «Для кого?»

В его глазах что-то изменилось. На это отозвались одним «Для себя».

Это была угроза.

Произнесённая человеком, который через две недели должен был вести меня к алтарю вместо моего умершего отца.

Я достала телефон.

В отсутствие Артёма все начали говорить о нём так, будто он превратился в должность. Пресс-служба обсуждала репутацию, его отец — последствия для сделок, мама — мою безопасность.

Только я продолжала искать человека: тот момент, когда он решил исчезнуть, место, где он оставил телефон, причину, по которой последним предупреждением сделал просьбу не доверять никому. Чем больше вокруг становилось профессиональных объяснений, тем сильнее мне хотелось услышать одно непрофессиональное: «Я испугался». Последовало лишь короткое «Последний шанс».

Борис улыбнулся без тепла. На этот раз обошлись одним «В полицию уже позвонили». Главным теперь было понять, о ком идёт речь. Вместо новой версии прозвучало «Я».

Это сбило меня на секунду. Разговор упёрся в короткое «И что вы им сказали?»

— Что мой взрослый сын покинул частное мероприятие по собственной воле.

Оставалось уточнить одно: «Тогда зачем закрывать двери?»

Он не ответил.