Л. Шэн – Порочный ангел (страница 69)
– Она хорошо на тебя влияет, – замечаю я.
– Только под таким влиянием я и согласен находиться. – Он подмигивает мне и ухмыляется. – Эй. – Брат обхватывает меня за затылок и притягивает к себе. Мы соприкасаемся лбами. Найт смотрит мне прямо в глаза, и это немного жутко, но, думаю, он просто хочет, чтобы я внимательно послушал, что он собирается сказать. – Все наладится, братец.
– Откуда ты знаешь?
– Я пережил все, что сейчас переживает Бейли.
– И?
– То, что тебя не убивает, порой помогает прийти в себя. Глава 30. Бейли
Первое, что я слышу – размеренный ритм аппарата ЭКГ.
Спокойный и умиротворяющий звук убаюкивает меня, то погружая в бессознательное состояние, то вырывая из него. Мне холодно. Во рту пересохло. Я медленно прихожу в себя и по невыносимому количеству ощущений, которые захлестывают меня вновь, понимаю, что, вероятно, находилась в медикаментозной коме. Я знаю, зачем врачи вырубают и погружают в режим голубого экрана. Я посещала медицинские курсы перед поступлением в Джульярд. Не знаю, что со мной делали, но я бы точно не смогла это вынести, будучи в сознании.
Я мало что помню. А вообще… не помню совсем ничего. Но чутье подсказывает, что случилось что-то плохое.
Я была не просто на волоске от смерти. Я поцеловала ее холодные синие губы и оказалась в шаге от того, чтобы она полностью меня поглотила.
Открываю глаза, гадая, как долго пробыла без сознания, и первое, что вижу – свою сестру, которая дремлет в кресле напротив. Позади нее голубая больничная стена. На груди лежит моя толстовка, и, похоже, сестра нюхала ее, чтобы успокоиться.
Я кошу глаза вправо. Мама сидя спит рядом со мной. Перевожу взгляд влево – там кромешная темнота и стрекот сверчков.
Я пытаюсь сглотнуть. Не выходит.
Сколько времени прошло?
Что я, черт возьми, наделала?
Воспоминания о Талии и письме из Джульярда наводняют мой разум подобно цунами. Я ограждаюсь от них, как могу. Я не готова. Еще нет.
Осторожно пытаюсь издать какой-нибудь звук. Открываю рот и выдыхаю. Получается издать хрип. Я благодарна за это маленькое чудо. За простую радость не лишиться голоса.
Закрываю глаза и делаю жадный вдох. Это простое непроизвольное действие наполняет меня надеждой.
Я могу дышать.
Я все еще могу дышать.
После всех испытаний, которым подвергла свое тело. После безжалостных наказаний. Я все еще жива.
– Бейлз? – хрипит Дарья.
Мои глаза закрыты, а значит, она догадалась, что я пришла в себя, по слезам, которые текут по моим щекам. Больничный халат намок, и мне хочется вытереть лицо, но я подключена к такому количеству приборов, что больно пошевелить руками.
Дарья встает и шагает ко мне в носках. Ложится рядом на больничную койку и обхватывает меня длинными гибкими руками, нежно вытирая мои слезы. Целует меня в щеку. От нее пахнет нашим детством – пышными подушками, какао и солнечным светом. Ее светлые волосы путаются с моими, и она осторожно обнимает меня, будто я сломана. Ведь так и есть.
– Я так рада, что ты с нами. – Голос Дарьи звучит хрипло от слез. Я плачу все сильнее, сотрясаясь всем телом. Наверняка это вредно для моего здоровья. Весь этот потоп эмоций, который захлестывает меня целиком.
– Тише. – Дарья, успокаивая, гладит меня по голове. – Маму разбудишь, а она не спала почти трое суток. Что очевидно по состоянию ее кожи.
– Как долго я была без сознания? – шепотом спрашиваю я.
– Два дня.
Я делаю резкий вдох. Закрываю глаза. О, Маркс.
– Мне так жаль, – говорю я.
– Мне тоже.
О чем же ей сожалеть? Она ничего не сделала. Разве что… она сожалеет не о чьих-то поступках. А о ситуации. Должно быть, осознание написано прямо у меня на лице, потому что Дарья делает резкий вдох.
– Бейли… – Сестра колеблется. – Ты не смотри вниз, но…
Я инстинктивно опускаю взгляд. Потому что именно так и поступают люди, когда им велят этого не делать. К тому же у меня ужасно болит нога, несмотря на безумное количество обезболивающих, которые мне, несомненно, ввели. Едва я вижу огромную выпуклость под тонким больничным одеялом, у меня округляются глаза.
– Что это?
– Врачам пришлось поставить штифт в твою большеберцовую кость. Ты сильно покалечилась, пока тренировалась, превозмогая боль. Видимо, обезболивающие помогали тебе продолжать тренировки, но чрезмерными нагрузками ты буквально сломала себе кость.
У меня дрожит подбородок. Вместо того чтобы злиться на себя или Джульярд, или Талию, или на весь мир, я переполнена благодарностью. Я подвергла себя стольким испытаниям, но все равно жива. Даже не верится.
– Балет… – начинает Дарья.
Я неистово мотаю головой.
– Я не могу. Не сейчас.
– Хорошо. – Она садится и укладывает меня под мышкой. – Ты права.
– Мама с папой на меня злятся? – Я прикусываю нижнюю губу, внезапно почувствовав себя маленьким ребенком.
Дарья закатывает полные слез глаза, стараясь храбриться.
– Злость не войдет в число первых пятидесяти эмоций, которые они испытают, когда узнают, что ты очнулась. Но Бейли…
Я знаю. Родные хотят, чтобы я легла в реабилитационную клинику. Серьезно отнеслась к выздоровлению. Как бы глупо – и, возможно, невообразимо, – это ни было, я сейчас даже помыслить о таком не могу. О том, чтобы быть вдали от семьи. Я хочу забраться к маме с папой в кровать и никогда не отходить от них ни на шаг.
– Давай об этом пока тоже не будем?
На сей раз Дарья ничего не отвечает. Мы смотрим друг на друга несколько мгновений, а потом сестра спрашивает:
– Я могу тебе кое-что показать?
Я медленно киваю.
Она достает из кармана телефон. На заставке Пенн и Крессида кривляются перед камерой, а у Сисси пальцы испачканы красной краской. Они делали Дарье открытку на День матери.
Дарья снимает блокировку с телефона и открывает галерею с видеозаписями. Долго листает в поисках чего-то.
– У меня выдалось немного свободного времени, пока летела из Сан-Франциско в Тодос-Сантос, и я пересматривала видео из нашего детства. Помнишь, которые мама показывала нам на прошлое Рождество?
– Да, – хриплю я. – Я помню те видео.
– А. Вот оно! – Дарья ставит громкость на максимум и вставляет свои AirPods мне в уши.
Я не узнаю само видео, но знаю, где его сняли. На нем я в возрасте четырех или пяти лет в балетном классе. Я совсем крошечная и одета в трико с неоново-зеленой пачкой среди светло-розовых и белых нарядов других девочек.
– Встань в ряд, Бейли. – Я слышу голос учителя на заднем плане и даже не могу вспомнить ее имени. Но камера следует за мной, когда я запрыгиваю на балетный станок и, зацепившись ногами, свешиваюсь вниз головой, вытягиваю руки и хихикаю.
Мама смеется за кадром. Настоящим звучным смехом, который отдается в моих легких, будто этот звук издаю я. Меня наполняет тепло.
– Что ты делаешь, Бейлз? – воркует мама.
– Готовлюсь к своему грандиозному выступлению! – Я направляю на камеру воображаемые пистолеты, как супергерой. У меня не хватает двух верхних зубов, и выгляжу я нелепо, но все же уверенной, счастливой и беззаботной.
– О, мне не терпится его увидеть. – Я слышу улыбку в мамином голосе. – Под какую песню хочешь станцевать?
– «Smooth Criminal»!
– Она не подходит для балета, – замечает мама.