Л. Шэн – Порочный ангел (страница 29)

Но это так, к слову.

Неловкость ситуации усугубляет еще и то, что после «Ночи, о которой мы не говорим», Бейли от меня отдалилась. Не то чтобы стала холодна, но явно держится на расстоянии. Как будто готовится к тому, что мы перестанем быть друзьями. Отчасти вина за случившееся лежит на мне, но я никогда не думал, что, всего лишь раз поступив отвратительно по отношению к ней, спровоцирую полный крах #Бейлев.

Я молча беру у нее слаш.

– Все хорошо? – Бейли с ободряющей улыбкой гладит меня по плечу. На ней обрезанные джинсовые шорты и крошечная белая футболка с надписью «Фронт освобождения Земли: нельзя контролировать дикую природу», которая открывает ее загорелый пресс. Меня посещает мысль, что, случись ей выйти замуж за другого, я сяду в тюрьму за тяжкое убийство. Во всяком случае, в Калифорнии нет смертной казни. Черт, я терпеть не могу иглы.

Мы едем к нашему месту в лесу. Оба молчим. Мы не разговаривали с «Ночи, о которой мы не говорим», но вовсе не потому, что я не пытался. Бейли поставила крест на нашей дружбе и теперь обращается со мной, как с тепличным растением.

Мы подъезжаем к лесу. Я паркуюсь. Мы пьем слаш на нашем гамаке. Молча. Время на исходе. Мое терпение тоже. Пульс бешено стучит на шее. Бейли с гордостью рассказывает мне, что сохранила все свои тетради и шпаргалки с последнего учебного года, поэтому я смогу ими воспользоваться – мы оба посещаем уйму дополнительных курсов ради баллов, – и тут я решаюсь. Не существует правильного или неправильного способа признаться в бесконечной любви к той, кого знаешь с пеленок.

– Я должен тебе кое-что сказать.

Бейли озадаченно надувает сочные губки.

– Не о том же, что хочешь бросить социально-экономическую географию? Леви, она нужна тебе для поступления в Военно-воздушную ака…

– Я люблю тебя.

Молчание. Щебетание птиц. Плеск реки где-то вдали. Бейли расплывается в улыбке, и на какой-то миг я так счастлив, что не могу дышать. А потом она хлопает меня по плечу и говорит:

– Я тоже тебя люблю, глупыш! Прощаться всегда трудно, но я буду приезжать по праздникам. А если у тебя когда-нибудь возникнет вопрос о том, как я стираю твои…

Зашибись. Разговоры о стирке, когда я пытаюсь стать мужчиной ее мечты. Все идет отлично.

– Так. Нет. Вторая попытка. – Я качаю головой. – Я влюблен в тебя. – А затем, чтобы убедительно донести мысль, искусно добавляю: – То есть люблю как человека, свою лучшую подругу, родственную душу. Но еще хочу с тобой сосаться. И засунуть в тебя свой член. – Пауза. – В общем и целом. – Пауза. – Само собой, когда ты будешь готова. Если будешь готова. Когда-нибудь в ближайшем… или отдаленном… будущем.

Ну да, не самое складное признание в любви, но оно шло от сердца. В свою защиту скажу, что мне никогда не приходилось добиваться расположения представительниц прекрасного пола красноречием. Обычно девушки сами на меня вешаются. Не проходит и недели, чтобы какая-то полуголая девица не поджидала меня в раздевалке, в классе или на вечеринке. К сожалению для всех причастных, я Бейлисексуал. А значит, не считаю других девушек привлекательными. Только Голубку. Что значительно сокращает мои варианты по части секса.

Бейли взволнованно моргает.

– Я… Лев, спасибо.

Спасибо? Вот черт. Я хотел услышать совсем другое. Надеялся на «я тоже тебя люблю», но сойдет и «я тоже хочу, чтобы ты сунул в меня член».

– Пожалуйста. – Я устраиваюсь на гамаке, испытывая полную безнадегу. – А теперь избавь меня от страданий и скажи, что это для нас значит?

Бейли заправляет прядь светлых волос за слегка заостренные ушки – и да, ничего прелестнее в мире нет, – и рассеяно сдирает розовый лак с ногтей на ногах. Вид у нее страдальческий.

– Я люблю тебя. Так сильно, что порой становится трудно дышать. Но… мне кажется, ты просто запутался. Ты воспринимаешь меня как маму, как сестру. Так было всегда.

Я приподнимаю бровь, решив не напоминать ей о «Ночи, о которой мы не говорим», когда она вела себя со мной совсем не как сестра. Если не судить по меркам выходцев из Западной Вирджинии.

– Ладно, ты мне не совсем чтобы брат. – Она закатывает глаза, краснея. – Но я обещала Рози, что всегда буду рядом, и вряд ли смогу сдержать слово, если уеду в колледж, а потом один из нас изменит другому, и нам придется расстаться.

Более глупой отговорки, чтобы не быть с кем-то, я в жизни не слышал.

– И это точно буду не я, так что, если ты сама не собираешься описывать пируэты в чужой кровати, не вижу никаких проблем. – Я чувствую, как раздуваются ноздри. – К тому же в последние месяцы от нашей дружбы мало что осталось, не считаешь?

Бейли трет лицо с усталым, расстроенным видом, и все идет совсем не так, как я надеялся. К этому моменту мы уже должны были заниматься петтингом. А ее сосок должен был оказаться у меня во рту, Господи прости.

– Послушай, неважно, что мы чувствуем. Наши семьи воспринимают нас как брата и сестру. Относятся к нам, будто мы близнецы или вроде того. – Она ерзает.

– Да в задницу наши семьи. – Я повышаю голос, а потом добавляю: – Не буквально. Мы вообще не родственники. Наши родители дружат, и мы соседи. Это глупо.

– Лев, я заботилась о тебе, когда ты был еще совсем маленьким. – Теперь в ее голосе слышится мольба. Я не могу заставить ее быть со мной. Она выглядит такой же разбитой, каким чувствую себя я. Вся съежилась на грязном брезенте нашей лесной крепости, и я разрываюсь между желанием добиться от нее искреннего ответа и сжалиться над ней. Бейли берет меня за руки, и мы оба ужасно замерзли, хотя сейчас лето. – Я обрабатывала твои ссадины, вытирала твои слезы, спала в твоей кровати. Если мы сойдемся и ты передумаешь… если однажды проснешься и решишь, что больше не хочешь быть со мной…

– Я не передумаю.

– Ты сейчас так думаешь. Но я сказала Рози…

– Не приплетай мою маму. Если бы она знала о моих чувствах к тебе, то захотела бы, чтобы мы были вместе.

Голубка захлопывает рот. Я чувствую, что теряю ее. Переплетаю наши пальцы и играю с ними, как с клавишами пианино, заглядывая в ее лицо.

– Забудь о наших семьях. О моей маме. О том, что думают другие. Забудь о «Ночи, о которой мы не говорим». Забудь обо всем мире. Об ожиданиях. Что ты чувствуешь ко мне?

И я чувствую, что Бейли хочет сказать мне правду. Она так и вертится на кончике ее языка. Мы сплетаем пальцы, кружа ими вокруг друг друга. Это наша фишка. Мы всегда играем друг с другом, как на пианино.

– Я… Я люблю тебя, – хрипит она.

Но она уже это говорила, и мне этого недостаточно.

– Любишь или влюблена в меня?

– Я не знаю.

НЕТ, БЕЙЛИ. ПРАВИЛЬНЫЙ ОТВЕТ: «И ТО, И ТО».

– Хочешь попробовать это выяснить? – Я в отчаянии всматриваюсь в ее лицо.

Она поднимает взгляд и мотает головой со слезами на глазах.

– Прости, – говорит она еле слышно. – Думаю, проблема во мне. Я слишком долго относилась к тебе, как к брату, чтобы теперь воспринимать как своего парня. Прости.

Я закрываю глаза и вдыхаю через нос.

Черт. Двенадцать собак.

Тридцать шесть куч какашек в день.

Это будет тот еще отстой.

Несколько месяцев спустя

– Ты психанешь, если я подкачу к Абела? – Грим отпивает пива, пока мы сидим на краю бассейна у Остина. Назвать эту вечеринку странной – преуменьшение века. Из стереосистемы грохочет Victim in Pain группы Agnostic Front, сотрясая землю. В последнее время Остин трахается с девицей, помешанной на анархо-панке. Он назначил ее ответственной за плейлист, так что играет только Dead Kennedys и Anti-Flag, никто не танцует, все уже напились, и поэтому он упорно пичкает нас выпивкой и наркотиками, чтобы никто не обращал внимания на музыку.

Не знаю даже, что я здесь делаю. Терпеть не могу Остина. Наверное, пришел потому, что после отъезда Бейли все стало пресным. В окружении людей я хотя бы могу притвориться, что не одинок.

Кажется, я пью уже третью бутылку, а для меня это слишком много. Вот что случается, когда твое сердце разбито, а девушка, которую любишь – не твоя девушка и уже даже не подруга.

– Прекращай это дело, – невозмутимо бурчу я в бутылку с пивом.

Грим фыркает.

– Не дождешься. Отвечай на вопрос, придурок.

– С чего мне злиться? – тяну я, допивая пиво и беру недопитую бутылку Грима.

Две недели назад Грим признался мне в своих наклонностях. Нет, неправда. Он ни в чем не признавался. Это я влез в его дела с изяществом циркового клоуна. Заехал к нему, чтобы отдать бумажник, который он забыл в моей машине. А когда зашел в его комнату, то увидел, как он пытается достать своим проколотым языком до чужих гланд.

– Я ничего не видел. – Я бросил бумажник на комод, не зная, как реагировать на происходящее.

– Потому что я еще не снял штаны. Ты же знаешь, что у меня огромный член, – рассмеялся тогда Грим посреди поцелуя. – И я ничего не скрываю.

– А. – Занести в папку: тупая хрень, которая вылетает из моего рта.

Наверное, формально он ничего и не скрывал, потому что всегда отпускал дерзкие комментарии. А я просто считал его… не знаю, современным? Смелым?

– Я не такой. – Грим сунул руку под рубашку партнера, и стало очевидно, что ему вообще плевать на то, что его застукали.

Я переступил с ноги на ногу.

– Я так и понял.

Он рассмеялся.

– Ага, как же. Ты пялишься. Так что будь добр, проваливай.