Л.Люмен – Шаманка (страница 8)

И в этом немом, напряженном состоянии я прочла не просто горе. Я прочла то же самое, что бушевало и во мне. Не смирение, а глухое неприятие. Не покорность судьбе, а немую, всесокрушающую ярость от жалкой несправедливости всего происходящего. Он, казалось, выражал ту самую эмоцию, которую я давила в себе, – презрение к этой спешке, к этой фальшивой тишине, к этому безликому камню вместо живого, смеющегося парня.

Как странно. Он, всегда такой циничный, такой отстраненный, сейчас был единственным, кто горел подлинным, честным огнем, что обжигал его изнутри. Он не видел меня. Весь его мир сузился до этой каменной надписи и невысказанной несправедливости.

И в этот миг, через весь ряд спин и все наше сложное, колючее прошлое, я почувствовала неожиданную, острую связь. Не привязанность. А понимание. Мы были по разные стороны почти во всем. Но в этой тихой, яростной скорби за светлого человека, которого мир не оценил, мы стояли на одной стороне.

И вдруг, против воли, память нанесла ответный удар.

Мне вспомнился один, казалось, уже позабытый эпизод. Это было так давно, словно в другой жизни. Я сбежала из-под присмотра, прихватив разноцветные склянки, чтобы поймать бабочек, порхавших над лугами, будто ожившие лепестки. Помню, как, задыхаясь от смеха, я носилась по поляне, и в какой-то момент столкнулась с мальчишкой так, что полетела на землю. А он – просто повалился рядом, будто это и было главной целью нашей игры.

Когда приступ смеха начал стихать, я воскликнула:

– Посмотри, какое красивое небо, Уорен! – Я тыкала пальцем вверх. – Мне кажется, это облако похоже на маму! Такое же красивое.

– Ты ее помнишь? – отозвался он и развернулся в мою сторону, оперевшись на локоть.

– Помню, но не уверена, что именно такой она и была. – Мне стало немного грустно, как было всегда, когда я думала о маме. – Я часто представляю ее себе. Ее образ. Он довольно размыт, и я думаю, что отчасти это плод моего воображения.

– Как-то это грустно. – Ему передалось мое настроение, он поднял взгляд обратно в небо, укутанное спешно проплывающими облаками. – А я вижу чертополох. Это ты. Ты – дикий горный чертополох.

Слово было грубым, и я не могла понять – зачем он выбирает что-то колючее и невзрачное, когда кругом полно прекрасных луговых цветов.

– Чертополох колется, – пробормотала я, пряча эмоцию за плоской интонацией.

– Именно поэтому и выживает, – сразу же ответил он без малейшей паузы. – И в нем есть суровая красота. Та, что о себе не знает.

Я тогда подумала, как это странно – разглядеть красоту в том, что всеми силами отталкивает от себя весь мир. И решила разрядить атмосферу.

– Ну, зато в другом облаке я вижу барашка!

– А я вижу лучника, он натянул стрелу и вот-вот выстрелит в какое-то животное… – Он задумчиво прищурился. – А, так это же твой барашек!

Мы залились смехом.

– Прекрати! Не трогай этого милого барашка! – Я по-детски надула губы.

– Если ты попросишь, то не буду, – вкрадчиво произнес Уорен.

– Я прошу, – сказала я и одарила собеседника милейшей улыбкой.

– Ну, просто попросить недостаточно, знаешь ли.

Он опять начал корчить из себя взрослого.

– Хм. Что же я могу для тебя сделать? – подыграла ему я.

– Поцелуй меня.

Он сказал это негромко, почти на выдохе, но слова прозвучали четко. Не как просьба, а как констатация желания.

– Ох, Уорен, – я немного смутилась, – опять ты со своими шуточками!

– Я не шучу, Кэти. И никогда не шутил.

Он повернул голову, и его взгляд, серьезный и тяжелый, поймал мой – растерянный и испуганный.

– Почему ты улыбаешься? – спросил Уорен, не отрывая взгляда.

Улыбка тут же застыла на моих губах. Я не заметила, что улыбаюсь – это был нервный, бессмысленный рефлекс.

– Как думаешь, нам попадет за сегодняшнее? – Быстро, почти сбивчиво, перевела я разговор, пытаясь вернуть его в безопасное русло.

– Кэти, – его голос стал низким и твердым, почти металлическим. – Со мной тебе не о чем волноваться. Запомни это раз и навсегда.

Он не просто нахмурился. Он разозлился.

– Знаешь, мне сегодня приснился кошмар. Я увидела свой день рождения, мама и папа живы. Они устроили большой праздник, собрались все соседи. И вдруг все замолчали. Я обернулась посмотреть, куда все смотрят. И я увидела его. Шамана! Он медленно шел, звеня побрякушками, и смотрел на меня. Он был такой древний… И я знала, зачем он явился – за мной, чтобы я стала его женой! Я посмотрела на родителей, а они улыбались! Это было так ужасно, Уорен! Я кричала, а тебя не было рядом, чтобы меня защитить!

Он молча взял мою руку в свою, сжимая так, будто пытался удержать от падения.

– Послушай, я расскажу тебе одну историю, которую мне рассказал отец. В Кровавую ночь он был последним, кто видел твою мать. Умирая, она сказала ему, что любой, кто прикоснется к ее дочери силой и разбудит злость вашего рода, будет проклят. Когда отец увидел у тебя медальон, он понял, кто ты. Все Стражники знают эту историю. Так что даже если меня не будет рядом, вряд ли кто-то рискнет проверить на себе проклятье потомственной шаманки. Но я всегда буду рядом.

Тишина повисла между нами. Но в ней уже созрела ужасная догадка.

– Это… он убил ее? Твой отец? – выдохнула я, и мир вокруг поплыл.

– Она же была шаманкой! – Его голос сорвался, в нем зазвенела отчаянная защита.

– То есть ты на его месте тоже убил бы меня?! – Я вскочила на ноги от настигшего меня шока.

– Если бы что? Если бы ты стала шаманкой? – Он тоже поднялся, его скулы белели от напряжения.

– Да! Если бы! – бросила я ему в лицо.

В этом крике была вся моя надежда, сжатая в два слова. Надежда на то, что он единственный, кто видит истинную меня. Дочь древнего рода, который не вычеркнуть из своей крови. Кто чувствует ту же связь с этим местом, что и я, только молчит о ней. Я вложила в этот крик все свое отчаяние, которое не смела произнести вслух, боясь отпугнуть его навсегда: «Пойми же! Произнеси это сам! Скажи, что ты знаешь, кто я на самом деле!».

– Здесь и гадать не нужно, что было бы. Будь ты шаманкой.… – Его голос сорвался, когда он увидел, как меркнет свет в моих глазах. – Но… Кэти! Постой! Ты услышала не то, что я хотел тебе сказать!!! КЭТРИН!

Он кричал мне вслед, но я уже была далеко от него…

А потом он пришел ко мне, впервые после того, как надел форму. С багровым синяком под глазом – свидетельством того, как далеко зашел конфликт с отцом. И главное – как он закончился. Не его победой. Не бунтом. А этим синяком и этой предательской формой.

– Кэтрин, – его голос был тихим. – Хватит. Хватит делать вид, что меня не существует.

– А ты разве существуешь? – Я попыталась пройти мимо, но он преградил путь.

– Я делаю то, что должен! – Вспыхнул он, и его глаза, черные, как грозовое небо, метнули искры. – Кто, по-твоему, должен следить, чтобы стражники не переходили черту? Кто передаст еду старикам?

– О, герой! – Я закинула голову. – Значит, ты теперь в их стане, чтобы «смягчать удар»? Удобная правда. Легко спать, когда совесть так ловко устроена.

Я видела, как сжимаются его челюсти. Он был зол. По-настоящему зол. Но не на меня – на все это: на свою форму, на отца, на пропасть между нами.

– Ты ничего не понимаешь! – почти крикнул он, отчаянно сгребая рукой волосы. – Тебе легко судить, стоя тут, в своей праведной обиде! У тебя есть выбор, кем быть?

– А у тебя был! – сразу же выпалила я. И тут мой взгляд скользнул по его руке. По шраму на костяшках пальцев – тому самому, что он получил от удара в челюсть Томасу за слово «шаманка». А теперь сам стал таким же.

Его гнев потух, сменившись какой-то томительной усталостью.

– Забудь, – хрипло произнес он. – Забудь, как было. Теперь все иначе.

Он резко развернулся и зашагал прочь, его прямая спина казалась непробиваемой броней.

Тогда, глядя ему вслед, я боялась этой новой, чужой силы в нем. Потом боялась той ярости, что он излучал при каждой нашей встрече. А сейчас я больше всего боялась сомнения – а что, если под этой броней может жить тот мальчик? И что, если он страдает сильнее, чем я?

Но это сомнение было той сырой гнилью, что чуть не начало разъедать мою решимость изнутри.

И я его тут же задавила в себе. Как чертополох.

Глава 2. Колокольчик круглолистный

Я стояла во дворе Лазарета, подставив лицо и плечи под неожиданно пробившиеся сквозь мрак ласкающие лучи полуденного солнца. Воздух, еще минуту назад тяжелый от влаги, теперь искрился мириадами мельчайших радуг в испаряющихся каплях. Закрыв глаза, я пыталась представить себя лежащей на зеленой поляне, как в далеком детстве. Я ощущала острую потребность в моих утренних прогулках, прямо изнывала от желания снова раствориться в природе: прилечь на траву, вдохнуть ее горьковатый запах, прикоснуться ладонями к ледяной глади ручья, сбежать куда-нибудь в самую чащу дикого, непроходимого леса. Туда, где не нужно притворяться, где можно дать волю чувствам, которые душат изнутри, – выплакать их, выкричать в пустоту, позволить себе наконец разбиться на осколки. Но в условиях нового режима это было немыслимо. «Пока не завершится расследование…» – эта фраза висела в воздухе железным занавесом, отрезая даже призрачную надежду на побег.

Сколько прошло времени, с того момента? Месяц? Кажется, я потеряла счет времени. Дни, недели были похожи одни на другие, слились в одно пятно, ничего не менялось, ничего не происходило, что могло бы вывести меня из этого оцепенения. Я абстрагировалась ото всех. Я не могла вспомнить, когда в последний раз улыбалась чему-то, кроме своих призраков в памяти.