Л.Люмен – Шаманка (страница 7)

– Но… кто-нибудь брал у Вас ключ от склада? – осторожно спросила я.

– Ответ на этот вопрос будет стоить Вам жизни. Так что забудьте и мистера Филда, и меня, и всю эту историю. Выбора-то у Вас все равно нет. А я вчера перевелся в Фолк и отбываю сию же минуту. Счастливо оставаться в этом проклятом месте. – И он двинулся мимо меня к выходу.

– Мистер Уиллис… – Я не на шутку обеспокоилась. – Что теперь будет с Лощиной?

– Жребий брошен. Жребий брошен, – сказал он, дико вращая зрачками, и задул факел, после чего я погрузилась во тьму.

Весть о приезде окружного Судьи для расследования дела об убийстве Майка Филда повисла над Лощиной тревожным звоном. В Торре окружной Судья считался первым человеком в округе, в его юрисдикции находились финансовые дела, военные силы, вопросы безопасности, и обязанности председательствующего в суде. Стражники всех категорий стояли у подножия служебной лестницы, в то время как Судья занимал верхнюю позицию в глазах подданных графства.

Как вы понимаете, человек такого уровня был не частым гостем в захолустных окраинах Торра. Нам предстоял его визит впервые.

Недоумение смешивалось со страхом – никто не мог представить последствий. Во-первых, мы все привыкли к молодым Стражникам и новобранцам, населяющим нашу Лощину. Правящий центр был для нас абстракцией, далекой и почти мифической страной. Теперь же эта страна в лице Судьи сама шла к нам в дом, и мы не знали ни ее обычаев, ни ее нрава. Во-вторых, кто-то из Лощины убил Стражника. Это было нарушением не просто закона, а самого порядка вещей, установившегося со времен Кровавой ночи. Мы стали частью Братства, и это сосуществование, пусть и вынужденное, обрело хрупкую, но прочную форму. Не было ни мятежей, ни расправ. За все это время не погибло ни одного человека, будь он осажденный или Стражник, от руки другого. Законы Братства уважались и свято почитались, так как мы выросли на них. Даже Помнящие, хранители памяти об утраченном, позволяли себе лишь тихую ностальгию, живя в том же мире, по тем же правилам. В-третьих, … умершим был Майк Филд. И никто не мог себе представить, за что его могли убить.

Приезда Судьи ожидали в ближайшее время. Сам факт его спешного выезда говорил красноречивее любых указов: происшедшее в Лощине сочли не просто преступлением, а прямой угрозой устоям всего округа.

А тем временем Лощину перекраивали на новый, жестокий лад. Вводилось военное положение. По периметру поселений, словно ядовитые ростки, вгрызались в землю высокие бревенчатые частоколы с заостренными кольями – чтобы ни один закоулок не ускользнул от всевидящего ока постов. На площади, наводя немой ужас, высилась грубо сколоченная эшафотная площадка, еще пахнущая сырой древесиной.

Повсюду – проверки. Стражники вламывались в каждый дом, заглядывали под каждую телегу, выискивая нарушения. Нас пасли на работах, как скот. С рынка исчезли все излишки, остались лишь унылые товары первой необходимости. Сделать пару шагов, не наткнувшись на вооруженную до зубов фигуру в форме, стало невозможно. Под запретом оказались любые скопления, любое веселье – все, что напоминало о жизни вне расписания.

Нас втиснули в жесткие, как стальные тиски, рамки режима. Подъем. Работа. Дом. Отбой. Каждый переход от пункта к пункту сопровождался конвоем – длинными, безмолвными шеренгами. Опоздание, непогашенный очаг, лишняя остановка – любая, самая малая провинность вела прямиком на допрос. Система ловила каждое отступление, каждое движение не в такт, и давила его мгновенно, без раздумий. Прежняя жизнь, с ее неспешным ритмом и тихими радостями, была объявлена вне закона.

На смену зною пришли дожди. Солнце покинуло Лощину, небо намертво заволокло тучами. Даже в редкие перерывы, когда дождь переставал лить, воздух оставался промозглым до самых костей. Я куталась в шаль, но ничто не могло согреть меня, так как сердце разрывалось на части.

Теперь путь к Лазарету превратился в унылое странствие. Но даже этот холодный маршрут оказался преддверием покоя по сравнению с тем, что ждало меня внутри.

Меня поразила тишина, царившая теперь в Лазарете. Едва я успела скинуть промокший плащ, как передо мной выросла, словно из самого мрака, Элеонора. Она стояла, надменно скрестив руки, и, надо заметить, существенно переменилась с тех пор, как я видела ее в последний раз в роли невесты. В ее осанке теперь была не просто надменность, а как будто даже власть.

– Ты опоздала, – отрезала она, не оставляя места для возражений.

– Я осмотрю тебя через пять минут, просто переоденусь. Пожалуйста, Эли, не сегодня, – голос мой звучал устало. – У меня был тяжелый день.

Я попыталась пройти мимо.

– Для тебя я – миссис Грин. Ты, кажется, не поняла, что я здесь делаю. – Она вытаращила на меня глаза, в которых плясали злые искорки.

– Видимо, так, – пробормотала я в полном недоумении.

– С сегодняшнего дня я руковожу Лазаретом вместо мистера Уиллиса, – победно изрекла она и сделала паузу, смакуя эффект своих слов. – Так что живо за работу, пока я не передумала тебя здесь держать.

Она упивалась этим. Я буквально видела, как она ждала этой минуты, репетировала фразы, подбирая самые ядовитые.

– Это не в твоей компетенции решать, где мне работать, Эли! Ой, простите, «миссис Грин»! Мы сами выбираем, чем хотим заниматься.

– Ха, а ты оказывается глупее, чем я думала. Забудь, что было раньше. Забудь, что вы что-то решали. Теперь мы решаем, что вам можно, а чего нельзя. Все изменилось, оглянись вокруг! Тебе даже шагу ступить не дадут без нашего разрешения!

– Кто это – «мы»?

– Мы – это те, кому ты будешь подчиняться до конца своих дней. Мы – это Братство. Мы – те, кто сделает твою жизнь адом, те, кого ты будешь умолять о смерти, как о милости. Да, кстати, о смерти, – ее голос стал сладким, как яд, – я отпустила всех сестер на панихиду по твоему дружку. Так что работать будешь ты. Приступай. Запереть входную дверь! – крикнула она Стражнику и удалилась, не оборачиваясь.

Это был удар ниже пояса. Точно рассчитанный и попавший в самую цель. Панихида… сегодня. Теперь они все держат в тайне. Я должна попасть туда, во что бы то ни стало. И в этот миг отчаяния в голове моей, словно вспышка, возникла мысль – безумная, дерзкая, единственно возможная. Наследие мистера Уиллиса. Мне нужно было обратить этот хаос в свою пользу.

Я взбежала по лестнице и проскользнула в бывший кабинет мистера Уиллиса. Элеонора, судя по всему, еще не успела в нем обосноваться – сначала она решила стереть все, что напоминало о прежнем хозяине. Комната была пропитана едким запахом гари, доносившимся со двора, где сжигали кипы бумаг и обломки старой мебели. Уверенным движением я нащупала в стене потайную дверь, она беззвучно поддалась, впустив меня в сырой, неприветливый подвал.

В полутьме, почти на ощупь, я принялась искать тот самый проход, через который скрылся мистер Уиллис. Пальцы скользили по холодному камню, пока глаза не привыкли к подземному мраку, и я не разглядела узкую щель в кладке.

Выход был в идеальном месте – в глухом тупике, заваленном бочками. Сделав несколько шагов в сторону, я растворилась в гуле оживленной улицы, слившись с толпой, стекавшейся к зеленому холму. Я успела. Народ только собирался.

Я пришла, чтобы попрощаться с моим дорогим другом. Но нам не дали даже взглянуть на него в последний раз. Его уже спешно предали земле, без свидетелей, в чужой, невысказанной тишине. Священник пробормотал молитву над свежей землей. Стражники дали сухой залп в серое небо. Нам позволили лишь бросить по цветку.

Как этого было мало! Как он заслуживал большего – воспоминаний, слез, живых слов. Но никто не сказал ни слова о том, каким он был. И все, что от него осталось, – это скупые буквы, высеченные на грубом камне: «Майк Гарри Филд. Наш друг и брат».

Словно и не было всей его жизни – ни улыбки с ямочками, ни веселой искорки в глазах, ни растрепанной шевелюры… Словно он и был всего лишь этими словами: друг, брат. И точка. Без дат, без «любимого», без «вечной памяти». Просто – был. И больше – нет.

С гневом и презрением к этому фарсу я подняла глаза и медленно провела взглядом по собравшимся. Лица были словно вырезаны из одного куска усталого дерева: опущенные взгляды, сжатые губы, выражение не столько горя, сколько сдержанности. Здесь были должностные лица, коллеги по службе, соседи и все, кому положено было прийти. Их скорбь была тихой, казенной и пустой. В ней не было Майка. Не было того парня, который мог рассмешить целую улицу.

И тут мой взгляд, скользя по этим безликим фигурам, наткнулся на него.

Уорен Миллер.

Он стоял в первом ряду, лицом к лицу со свежей могилой и его невозможно было не заметить. Потому что в то время как все остальные изображали приличествующую моменту скорбь, на его лице была высечена подлинная, глухая ярость, которую он даже не пытался скрыть. Он смотрел прямо на ту грубую каменную плиту, не моргая, будто пытался взглядом прожечь эти буквы насквозь. Его скулы ходили ходуном под кожей, челюсти были сжаты так, что выступали жесткие бугры. Руки, опущенные вдоль тела, были сцеплены в замок перед собой – пальцы впивались в тыльные стороны ладоней, белея от напряжения. Все в нем кричало о сдерживаемой буре.