Л.Люмен – Шаманка (страница 2)

Второй наш дом покидала Элеонора. Гордая, с восточным разрезом темных глаз и осанкой цапли, она была полной противоположностью Беатрис, что внешне, что по душевным качествам. Она ненавидела меня всей душой, сколько я себя помню. Она выходила замуж, но, конечно, не за рабочего, ни один из которых по своему статусу ее не удовлетворил бы. Она выходила за Стражника.

Это не было чем-то из ряда вон выходящим, но, честно признаться, случалось такое крайне редко. Молодые Стражники не желали пускать корни в нашем «проклятом месте», как они между собой называли Лощину. Вы спросите, почему «проклятым»? Край потомственных шаманов все еще давал о себе знать. Для непрошенных гостей время здесь будто останавливалось и все, чего они ждали – это момента, когда им исполнится двадцать лет и можно будет уехать как можно дальше от места, ставшего их тюрьмой на срок службы. Поэтому союз осажденной и Стражника, решившего остаться, являлся большим событием, сопровождаемым празднествами для всего поселения. Сегодня был как раз такой день. День, когда проклятие, казалось, дало трещину.

Из молодых в нашем стремительно пустеющем доме оставались только мы вдвоем: я и Саванна.

Саванна была моей полной противоположностью во всем, кроме общей участи. Хрупкая, с нездоровой прозрачностью кожи, она редко выходила за порог. Врачи что-то говорили о слабых легких, не приспособленных к нашему сырому, колючему воздуху. Поэтому ее миром стали комнаты дома, тихое жужжание прялки и ровные строчки, ложившиеся под ее тонкими пальцами. Она окутывала нас мягкостью – сначала нитью, потом тканью, потом готовой, аккуратно сшитой одеждой. Ее очки, словно вторые, более хрупкие глаза, всегда были опущены на работу, а волосы – туго стянуты, будто она боялась, что даже непослушная прядь может нарушить выверенный, осторожный порядок ее существования.

Мы почти не разговаривали, но ее присутствие было ощутимым – тихим, как свет от лампы в дальнем углу, без которого темнота сгущалась бы иначе. Теперь эта тишина между нами становилась значимой. Мы оставались последними, кто помнил, каким был дом «до».

Проснувшись, я тайком от всех кралась из спящего дома туда, где за нашим порогом начинались фермы и поля. Эта была единственная местность в округе, напоминавшая Лощину в былые времена – всю в зеленой траве и луговых цветах, не истоптанных сапогами воинов и копытами лошадей. Здесь я сбрасывала обувь, чтобы ощутить босыми ногами едва выпавшую, свежую росу на нетронутой траве. Вглядывалась в знакомые очертания поселения в густом утреннем тумане, наблюдала, как туман стелется, цепляясь за колючки и листья. Ощущала кожей под тонкой тканью льняного платья свежий, слегка прохладный ветерок и вдыхала полной грудью тонкий аромат разнотравья. Во время таких прогулок я замечала каждый взошедший цветок на своем пути, каждую паутинку, расшитую жемчужными каплями. В это время суток сама природа пробуждалась вместе со мной, и редко можно было случайно набрести на Стражника – а значит, это было лучшее время не только для души, но и для рук: собрать по дороге целебных трав, а если повезет, то и добраться до опушки леса. В такие моменты жизнь казалась мне просто прекрасной.

Но в этот и без того необычный день все пошло не так.

Едва успев заплести непослушные пряди у лица и накинуть на платье потертый плед, я, как тень, скользнула к ферме. В планах был коровник, тишина и парное молоко. Но едва я подобралась к знакомой двери, как замерла: внутри уже кто-то был. Рассветные лучи, просачиваясь сквозь щели в досках, чертили на полу длинные, тревожные тени, тянувшиеся от главного входа. Самих говорящих я не видела – лишь слышала приглушенное бормотание, в котором сквозило напряжение.

Я притаилась в ближайшем стоге сена, затаив дыхание. Сердце колотилось так громко, что, казалось, выдаст меня с головой. И в этой тишине обрывок фразы прозвучал как удар:

– Сегодня. Это должно быть сегодня ночью! – прозвучал приказ, высеченный из стали и шепота. – Мы готовы.

Ледяная струя пробежала по спине. Я инстинктивно рванулась прочь, но тело предательски дрогнуло – под ногой с громким скрипом поддалась старая половица.

– Кто там?! – раздался резкий окрик, и следом за ним – не оставляющий сомнений лязг взводимого курка.

Раздумывать было некогда. Я рванулась с места, не оглядываясь, чувствуя спиной нацеленный в пустоту ствол. Путь домой пролетел только с обрывком чужой тайны в руках.

А поселок, будто в насмешку моему ужасу, уже проснулся в предвкушении праздника. На центральной площади под большим шатром выстраивались длинные грубые столы, на рынке царила непривычная для рассвета суета. Все готовились к свадьбе, не зная, что эта ночь готовит еще и нечто иное.

Я старалась держаться ограды, сливаясь с тенями, чтобы ненароком не обратить на себя внимание. И вот, когда лишь считанные шаги отделяли меня от дома, резко повернув за угол я врезалась в темную фигуру Стражника. Предрассветные краски делали фигуру в форме нечеткой, почти призрачной. Я замерла, готовая броситься в сторону, но в следующее мгновение черты сложились в знакомое, холодное лицо. Уорен Миллер. Ближайший друг Томаса Грина, виновника сегодняшнего торжества. Вместе они олицетворяли элиту Братства в Лощине, вершители безопасности и, по слухам, многого другого, о чем говорили лишь шепотом.

Если бы не форма, его можно было бы принять за местного. Но форма была, безупречно опрятная, хоть и сидела на нем с каким-то непочтительным пренебрежением, будто накинута второпях, и по-прежнему резала мне глаза. Эта форма казалась на нем чужим костюмом, который вот-вот лопнет по швам от напряжения внутренней силы.

Ему было немного за двадцать, но стройность и угловатость юности уже сменились крепкой, широкоплечей статью, отточенной годами службы – службы, которую он продлил добровольно, получив все права на отъезд.

Уорен выглядел так, будто его высекли из гранита по строгим чертежам военной аристократии, но потом жизнь в Лощине слегка обтесала острые углы, добавив трещин и теней.

Он был высок, но в меру, осанка – прямая, собранная, будто все тело пребывало в состоянии постоянной, едва сдерживаемой готовности.

Его загорелое лицо было бы суровым, если бы не рот. Четкая, почти жесткая линия губ в состоянии покоя смягчалась необычно чувственным изгибом в уголках. Это придавало его суровости странную, едва уловимую милоту – не мягкость, а намек на ту доброту, которую он тщательно скрывал. Но стоило ему нахмурить густые брови, как и губы, и все лицо превращалось в непроницаемую маску из холодной стали.

Его глаза были темно-карими, но, когда ярость прожигала его изнутри – а злился он часто – они чернели абсолютно до цвета грозового неба и в них не читалось ничего, кроме абсолютной, первобытной решимости. Это был взгляд охотящегося на добычу дикого зверя перед прыжком. С ледяной четкостью его гнев всегда находил выход в действии – безупречно точном приказе, решительном поступке, резком развороте, сокрушительном ударе кулаком в столб.

Его сила была очевидна, его ярость – пугающе реальна. Но у него было и другое, не менее острое оружие. Уорен всегда знал, что сказать. И его слова, тихие и отточенные, как кинжалы, били четко в цель.

И порой я думала, что его причиной остаться и личной, неофициальной миссией было преследование меня – методичное, полное леденящей ненависти.

Я вздрогнула от неожиданности.

– Ты… что ты здесь делаешь? – выпалила я слегка запнувшимся голосом.

– Кэтрин, черт побери! – его низкий голос сорвался на хриплый шепот, а руки, впившиеся в мои плечи, дрогнули. После чего он выдохнул, взяв контроль над своим голосом обратно. – Я думал… что за дьявол носится по задворкам в такое время? Ты в курсе, что у Стражников только одно оправдание для прогулок на рассвете – запоздавшие любовники?

С Уореном мы были еще теми старыми «друзьями» и имели привычку обращаться на «ты» в грубой манере. Когда не хотели задеть друг друга сильнее чужим «вы».

– Миллер. – Я оттолкнула его руки. – Если это намек или угроза, то это уже низко, даже для тебя.

Его голос стал еще более жестким.

– Это не угроза. Это предостережение. Мир за пределами твоего упрямства не играет по твоим правилам. И другим твоя ненависть ко мне – не оправдание и не защита.

Он отступил, давая мне пройти, и подал знак головой, что я могу убираться.

Но стоило мне сделать шаг в сторону порога, как он схватил меня за руку и сказал слишком грозно даже для него:

– Мои планы на вечер не включают неприятности из-за чьей-то излишней активности, – его голос прозвучал опасно, а глаза стали чернее прежнего. Он медленно, по слогам, выдохнул: – Кэт-рин. Сегодняшний праздник должен быть тихим. И безопасным. Для всех. Так что, мисс, сделайте одолжение и не превращайтесь для меня в головную боль.

Я отдернула руку и поспешила скрыться. Черт. Его. Опять. Кровь так сильно прилила к моему лицу, что мне пришлось остановиться на минуту и отдышаться. Он злился, снова. Не могу сказать, что боялась его, но спокойно реагировать на него было довольно-таки трудно. Даже многие Стражники были под властью его авторитета и сторонились его. Тронуть же меня он не мог. И медальон у меня на шее каждый раз напоминал ему почему. Но сегодня он однозначно был в самом боевом настрое. Мне оставалось только понадеяться, что боги снова на моей стороне. Не смогу описать, как я ненавидела, что он не давал мне покоя.