Л.Люмен – Шаманка (страница 1)

Л.Люмен

Шаманка

ПРОЛОГ

Что вы почувствуете, если кто-то – будь то ваш близкий человек или случайный знакомый – вдруг скажет, что нечто произошедшее с вами, имевшее большое значение в вашей жизни, – нереально? Что этого не было на самом деле? Что то, чем вы так дорожили сколько себя помните, – всего лишь плод вашего воображения? А что вы почувствуете, если так скажет не один человек, а все окружающие вас люди? И последний вопрос: что вы будете делать, если разум не найдет этому опровержений, а душа будет кричать об обратном?

Глава 1. Чертополох

Я родилась в маленьком графстве, расположенном в лощине меж двух холмов, на окраине Торра.

Увидев это место тогда, вы бы его не узнали, – настолько оно изменилось с тех пор. Ранее эта местность представляла собой сплошь зеленые поля, поросшие россыпью полевых цветов, расточавших свои ароматы на милю вокруг, а местами, наоборот, непроходимые зеленые чащи. Мы жили в единстве и согласии с природой, и она в ответ наделяла некоторых из нас силами, которые сейчас назвали бы магическими, но тогда… Тогда это было просто частью нашего уклада жизни. Мы умели читать будущее по звездам, исцелять своей энергией, слушать землю.

Мы жили небольшими поселениями, раскинувшимися по всей равнине. Единственное, что рассекало однородный пейзаж Лощины – гора, которую теперь называют Шаманка. На ней имели право жить только духовидцы, наши вожди. В те времена мы безропотно собирались у подножия, когда долину заполнял звук бубна, извещавший о времени важных предсказаний: «оммм… оммм… оммм». Дикий край, вдали от цивилизации.

Я знаю все это по рассказам «помнящих». Собираясь у костра с первыми сумерками, старшие любили вспоминать. Слушая их рассказы, я смотрела на тени от языков пламени, и видела в них картины из минувшего прошлого, представляла себе двоих любящих – мужчину и женщину – моих родителей, отдавших жизни за то, что казалось им тогда важнее всего остального. Мне рассказывали множество историй о том, какими они были: храбрыми, отчаянными, признанными лидерами и защитниками населения, непоколебимыми в своей борьбе за свободу.

Когда началось вторжение, наше графство пало одним из первых. Вторгшиеся на наши территории воины пришли с Каменного утеса на закате солнца. Они называли себя «Братством». Ходили слухи, что за пару лет до моего рождения все их женщины погибли от проклятия черной магии, и по этой причине Братство выдвинулось на соседние территории. Вот только желающих делиться домом добровольно не оказалось.

Сначала мы услышали звуки их горнов, напоминающие протяжный гул, – так они предупреждали о своем появлении, чтобы избежать кровопролития. Казалось, прошла вечность, прежде чем на фоне кроваво-красного заката мы увидели огромное войско, закрывшее собой горизонт. В тот момент мы уже были обречены, хоть и не понимали этого.

Мы готовились к вторжению, собирались сражаться насмерть за земли наших отцов, которые располагались, пожалуй, в самом невыгодном в стратегическом плане положении.

Помнящие часто рассказывали о ночи сражения, собирая нас у костра:

– Стражники вошли в туман и потеряли ориентацию, их лошади словно взбесились и переломали себе ноги… У нескольких воинов начался необъяснимый бред, им казалось, что что-то бездушно съедало их волю, и они стреляли в тени… Деревья с треском падали, река вышла из берегов и поменяла направление… С тех пор все знают, что на Шаманку нельзя ступать, так как она хранит память Кровавой ночи.

И они принесли с собой это слово – «шаман». Принесли от своих чернокнижников с востока и прилепили к нам, как ярлык. Они свели мудрость наших вождей, язык ветра и зова крови к колдовским пляскам с бубном, чтобы не бояться. Они заставили помнящих использовать только его. И со временем мы решили – пусть будет так, если быть шаманом – значит помнить законы природы.

Шаманы видели кровавые реки в небе за многие луны до вторжения, чувствовали, что грядет конец их эре правления. Но это ничем нам не помогло. Помнящие считают, что мы сами виноваты в той бойне, что шаманы разгневали природу использованием древней магии во вред, и она отомстила.

Когда наступил переломный момент сражения, шаманы подожгли поселения вместе с укрывавшимися в них воинами. Все вспыхнуло в одночасье и исчезло в «исцеляющем огне». Столпы дыма еще несколько дней взмывали над Лощиной и устремлялись на небеса, неся души умерших… Канула в бездну пора шаманов, как и все с ними связанное, даже их тела не смогли найти на опустошенной горе. После той ночи все оказалось выжжено, истоптано, залито кровью павших. В живых остались только укрывшиеся в шахтах – дети и старики.

Мои родители стояли тогда во главе сопротивления. Моя мать была дочерью шамана из знатного рода, она защищала своих. Отец защищал ее до последней минуты. Они считали, что Братство при любом исходе битвы не дало бы им шанса остаться в живых. Говорят, украшение из шаманского золота – медальон с иероглифами, – которое, сколько я себя помню, всегда было на мне, мать надела на мою шею перед тем, как нас увели в шахты.

Пожалуй, единственное, чего я так никогда и не узнаю о них – это то, какими они были бы родителями. Мне исполнилось семь лет, когда в ту ночь их вместе с основными силами сопротивления уничтожило Братство, и все, что я знаю – это жизнь в несвободе.

Хотя, что такое «свобода»? Для нас, выросших под присмотром Стражников, свобода была своя, не такая, как у старшего поколения. Мы считали свою жизнь нормой, мы научились сосуществовать бок о бок с Братством, подчиниться установленному ими режиму. Каждый должен был выполнять свою работу только и всего. Из предложенных Братством работ я выбрала работу в Лазарете и полюбила ее. Казалось, колесо вертелось без лишнего скрипа. И лишь во мне – в моей крови, в этом медальоне на шее – они по-прежнему видели угрозу. Призрак того старого мира, который отказывался умирать окончательно. Пятно, которое никакой полезной работой не отмыть.

Да, все мы остались сиротами, но кто теперь скажет, виновно Братство в смерти наших родителей или они, поддавшись магическому внушению, сами подписали себе смертный приговор, встретив гостей во всеоружии и нанеся первый удар? Так ли плохи были намерения Братства, когда они явились к нам первый раз? Кто знает.

Мы уже двенадцать лет жили в положении осажденных.

Я много думала о системе Братства, но, если честно, политика меня никогда не интересовала. Как и у всех юных девушек моего возраста мой интерес сводился к поиску большой, чистой, всепоглощающей любви, о которой мне пока только рассказывали старшие.

Да, кстати, меня зовут Кэтрин Динн, и я хочу рассказать вам историю, которую вы никак не ожидали бы от меня услышать.

Мне всегда казалось, что я соткана из противоречий Лощины.

Волосы – вот первое. Они – пшеничное поле после дождя и ветра. Длинные, тяжелые, цвета спелого льна, в котором солнце переливается золотом, и непокорно вьющиеся сами по себе – небрежными, влажными волнами, которые не уложишь и не приручишь. Когда я бегу, они колышутся за мной, как отдельная от меня стихия. В них всегда пахнет дождем, я никогда не бываю полностью сухой, полностью спокойной. Что-то во мне всегда дышит влагой туманов и шумом горной реки. И я люблю в себе эту особенную местную сырость – ту самую, обволакивающую и всепроникающую, что составляет душу здешних просторов и оставляет прохладный поцелуй на камнях даже в ясный день.

Глаза – как отражение ранней весны, в которую я родилась. Их называют «зелеными», но это не цвет изумруда или травы. Это цвет первой листвы, только что пробившейся из весенней почвы. Светло-зеленый, почти прозрачный, с россыпью желтых искр вокруг зрачков. В них слишком много света для нашей сумрачной долины. «Весенние глаза», – говорила Марта, отчасти заменившая мне мать. В ярости они, говорят, темнеют до цвета хвои, а в тишине становятся почти серыми. Я чувствовала их всегда широко открытыми и впитывающими мир, который слишком часто отвечал им холодом.

Знаете ли вы, что рождение весной – это не просто дата, это метка на всем существе? Во мне живет это странное, неудобное сочетание: ранимость нового ростка и упрямая, слепая сила прорастания.

Когда я смотрю на свое отражение в воде лесного озера, я вижу не красоту. Я вижу портрет этой земли. Я – дитя Лощины до мозга костей.

Я научилась красть у ночи драгоценный час тишины, вставая прежде, чем проснутся остальные обитательницы нашего приюта. Нас было пятеро под этой крышей: мы, четверо девочек, чьи истории начались с потерь, и Марта – Помнящая, чьей работой было следить за нашим бытом. В последнее время наш маленький мирок, когда-то кем-то собранный, как букет из пяти разных стеблей, начинал выдыхаться, зиять пустотой покинутых комнат.

Первой наш дом покинула Беатрис, моя двоюродная сестра и самая близкая подруга. Она вышла замуж за шахтера Дака Ринга. Их история вспыхнула, я сказала бы, с первого взгляда, хоть и под бдительным контролем Стражников.

Беатрис не бросалась в глаза кричащей красотой, в ее чертах была та чистая, умиротворяющая гармония, которую замечаешь не сразу, но ценишь потом всю жизнь. А тому, кто был допущен ближе, открывалась ее душа редкой теплоты. За мои нарушения режима ее охватывала тихая паника. Ее забота была уютом для нашего маленького мира. Последнее время она источала двойную радость, которую носила под сердцем.