Кьяра Маркелли – Его дочь (страница 2)
– Эмма.
– Что?
– Прекрати.
– Я иду.
– Пожалуйста, иди рядом. Ты наступаешь мне на пятки.
– Я не виновата, это ты тормозишь.
Вздыхаю, беру ее за плечи и притягиваю к себе:
– Мы почти пришли. Вернемся домой, возьмешь телефон и снова будешь смотреть свою ерунду.
Последнее слово вырвалось, конечно, зря. Эмма тут же реагирует:
–
Смотрит на меня: губы поджаты, брови нахмурены, ноздри раздуваются от злости. Интересно, где она этому научилась? Не иначе у своей няни, девчонки, которая двух слов связать не может… где только ее мать нашла такую.
Я отвожу взгляд.
– И что там интересного? – насмешливо спрашиваю я.
Эмма не отвечает. Вместо ответа передразнивает меня, имитируя мой акцент:
– И что там интересного?! И что там?!
Вот заладила! Твердит, мотает головой, никак не угомонится. Кажется, дразнить меня доставляет ей удовольствие. Мы стоим на перекрестке. Теперь Эмма демонстративно хохочет, согнувшись пополам.
– Ты просто давишь из себя смех!
Гнев пульсирует у меня в висках. Как же мне хочется дать ей подзатыльник, а потом зашипеть в лицо: смешно, да? Но я не могу. Не надо обращать на нее внимание. Не надо вести разговоры с девятилетним ребенком как со взрослой, набрасываться на нее, постоянно поправляя: когда она ест руками, развалившись за столом; когда громко кричит дома, потому что ей что‑то нужно; когда ноет, чтобы сломить слабое сопротивление Арно. Но я не могу, все время вмешиваюсь, думаю я перед мигающим светофором, как будто имею на это право. Эмма за моей спиной продолжает передразнивать меня и хохотать.
– Ну же, идем, – говорю я.
У меня нет никаких прав, и с этим ничего не поделаешь. Конечно, Арно объяснил дочери, что Ливию нужно слушаться, как его самого. Но все бесполезно. Мое слово – ничто, и Эмма это знает.
– Осторожно!
Я вздрагиваю от крика за спиной. Оборачиваюсь: какой‑то мужчина навис над Эммой, схватил ее за куртку и сильно дернул назад. Она упала прямо мне под ноги. С противоположного тротуара что‑то кричит незнакомая женщина. Совсем рядом с нами проносится машина.
Воздух внезапно становится плотным, сжимается и обрушивается на нас: мне на спину и на тело Эммы, лежащее на земле.
Всего миг, но он был: мое замешательство, нерешимость помочь ей. Противоборство, которое я осознаю позже, но никому не расскажу. Время замедляется, все плывет у меня перед глазами: цветочный магазин, вывеска супермаркета, опоры метро и поезд, с грохотом несущийся над нашими головами. Этот шум приводит меня в чувство: я вижу Эмму, она плачет, лежа на асфальте, и что‑то хрипло кричит мне.
– Ты ушиблась? – перекрикиваю я шум метро; сердце колотится в висках.
Глаза и рот у Эммы широко открыты.
– Эмма, больно тебе?
Мужчина тоже склонился над ней:
– Детка, ты ушиблась?
Надо сказать ему спасибо, но во мне кипит такая злость, что вместо благодарности хочется ударить его по лицу, повалить на асфальт. Я хватаю Эмму за руки, поднимаю и тащу за собой по пешеходному переходу. Меня не интересуют ни мужчина, удержавший Эмму за куртку, ни женщина, которая остановилась на противоположной стороне дороги. Мы входим в супермаркет, я тяну за собой рыдающую Эмму вглубь магазина. Кажется, на нас смотрят все. Дойдя до отдела замороженных продуктов, прижимаю Эмму спиной к холодильнику, приседаю перед ней: глаза в глаза, мое дыхание на ее губах.
– Ничего страшного не произошло, ты просто испугалась. Перестань плакать, – повторяю я негромко и четко, словно хочу ее запугать: – Ничего не случилось.
Эмма постепенно успокаивается.
– Пойдем, – говорю я, вытирая ей слезы, – купим что‑нибудь вкусное, что ты любишь. Хочешь круассан? Мороженое?
Я знаю, что выгляжу по‑идиотски, что‑то говорю невпопад. Эмма всхлипывает, потирая локоть.
– Чупа-чупс? Кока-колу? Шоколадное молоко?
Меня бросает в жар, хотя возле холодильника ужасно холодно. Лицо у Эммы посинело.
– Пойдем. – Я беру ее за руку. – Купим тебе что‑нибудь, чтобы ты успокоилась.
– Мне больно.
– Где? – Я снова приседаю перед ней.
Эмма шмыгает носом, прозрачные сопли стекают по подбородку на воротник куртки.
– Здесь.
– Можешь поднять руку?
– Да.
– Ничего страшного, просто ударилась. Дома помажем мазью, и все пройдет. Я сейчас возьму яйца и пойдем домой, к папе.
Эмма снова начинает плакать, и я не понимаю – от страха быть наказанной или от отчаяния, что она сейчас со мной, а не с отцом.
– Хочу пончик, – говорит она, шмыгает носом и вытирает его рукавом. Вижу, как сопли летят на мою куртку.
– Конечно. Пончик и гоголь-моголь на завтрак. Вкуснотища!
– Я не хочу яйца!
– Как скажешь.
Растерянно смотрю по сторонам, внезапно почувствовав такой холод, словно стою раздетая среди пакетов с молоком. Не выпуская руку Эммы, брожу между рядами: четыре раза прохожу мимо яиц, прежде чем замечаю их. В кондитерском отделе беру упаковку пончиков и снова хватаю Эмму за руку.
– Мне больно!
Какой‑то ребенок оборачивается, смотрит сначала на Эмму, потом на меня и бежит к матери: та, читая надпись на банке, сверлит меня взглядом из‑под очков.
Внезапная и сильная боль, словно пуля, рассекает мне лоб. На мгновение становится страшно, что я могу упасть посреди супермаркета.
Бросаю пончики и упаковку яиц на конвейерную ленту, достаю карту и расплачиваюсь, не глядя на кассиршу. Она протягивает мне чек, я вижу ее острые зеленые ногти.
– Что случилось?
Улыбка гаснет на лице Арно, когда Эмма бросается ему в объятия. Я вхожу следом, запыхавшись от подъема по лестнице.
– Что она натворила?
– Ничего я не натворила! – кричит Эмма.
– Все в порядке. – Я закрываю дверь.
Арно идет за мной на кухню, Эмма цепляется за его ноги, уткнув лицо в колени отца.
– Она хотела перейти улицу на красный свет, рядом пролетела машина. Ничего не случилось, она просто испугалась.
Арно отцепляет от себя Эмму:
– Ты пошла через дорогу на красный свет?
– Это она мне велела!
У меня кружится голова, и я прислоняюсь к кухонной столешнице. Доставая яйца, замечаю, что один угол упаковки мокрый: потом увижу, что три яйца разбиты.