Квинтус Номен – Девять жизней Je ne vu (страница 35)

Кстати, горшки эти (как и любые гончарные изделия) тут никакой ценностью вообще не считались: их большей частью дети лепили, а обжиг горшков считался обыкновенной рутиной: вокруг леса, валежника вполне достаточно для того, чтобы и керамикой заниматься, и зимой не особо мерзнуть. Так что даже дрова для гончарного дела именно дети из лесу таскали — а грибы… когда запасенные грибы нужно было уже «расконсервировать», то горшок чаще всего просто разбивали. Не специально, а когда довольно прочную глиняную пробку выколачивали — но опять: горшок тут ценности не представлял ни малейшей. «Консервный» горшок не представлял, а тот, в котором можно было еду на огне готовить, все же ценился заметно больше… некоторое время назад ценился, но с появлением чугунков их просто делать почти полностью перестали.

А еще я окончательно понял, что предки наши знали не меньше, чем мы в своем двадцать первом веке, просто знания у них были другими, полностью нацеленными на выживание в текущих очень непростых условиях. А еще они отнюдь дураками не были, и очень быстро адаптировались к изменяющемуся окружению: вот появились новые орудия, позволяющие прокормить больше народу — и тут же правила жизни поменялись. Не директивно, а «сами по себе» поменялись: если раньше основой выживания были охота и рыболовство, то теперь упор стал делаться на развитие сельского хозяйства. Причем переход этот происходил без фанатизма, плавно — в полном соответствии с «развитием индустриальной базы». Стали доступны косы — и в течение буквально пары лет возникла профессия косаря, а из-за этого и скотины можно было разводить больше. Не особо много больше: кос все же маловато пока имелось у народа, но вот то, что имелось, использовалось на полную катушку. А так как для эффективного использования кос нужно было кое-что у «соседей» заполучить, тут же и соответствующая «сфера торговли» появилась: чтобы косы в поле правит, требовались какие-то точильные камни — и их (песчаник, которого на территории нынешних «наших» поселений не было) почти сразу начали выменивать у «южных соседей»…

И я даже с этими «южными соседями» познакомился, причем буквально «не выходя из дому»: они сами в Пирогово прибыли чтобы «торговлю налаживать». В принципе, они почти все, что у нас делалось, выменивали в городе — но горожане ни за какие коврижки им не давали чугунки — а для охотников эти незамысловатые изделия были очень полезны. Потому что грибы без горшков приготовить в походе было почти невозможно, а глиняные слишком уж легко в дороге бились. И если разбивался последний горшок, то возникал серьезный такой шанс просто домой не вернуться — а у нас выпуск чугунков был все же сильно ограничен и на всех их просто не хватало. Но люди-то, как я уже упоминал, дураками не были, да и понятие «военной тайны» еще не сформировалось, так что когда горожане южан просто к нам на переговоры отправили, те долго не думали. А я посчитал, сколько у нас будет выпускаться кос, сколько потребуется точильных камней… в общем, с «гостями» мы договорись. А я узнал еще несколько «тайн мадридского двора», а частности, узнал, почему у этих «южан» нет поселений вдоль Оки. Казалось бы: вот она, река, полная рыбы, дуга заливные, на которых можно тысячи коров и лошадей прокормить — но народ на берегах ее селиться что-то не рвался…

Не рвался по совершенно понятным причинам: рыбка и травка — это, конечно, хорошо и даже замечательно, но даже Яуза рядом с местом моего десантирования в половодье на пару метров поднималась, а Клязьма у Пирогово — уже метра на три. А Ока в среднем течении поднималась (раз в три года, иногда и через пять лет, но все же) метров на пять, а то и на семь — и ближайшее место, где можно было поселиться без риска быть затопленным, было километрах в пяти от берега. В паре мест можно было и в паре километров обустроиться — но когда половодье заканчивалось… На правом берегу почему-то даже ручьев приличных, в Оку впадающих, не было, а до концепции колодцев местная цивилизация еще не доросла, так что чтобы не помереть от жажды, народ предпочел селиться вдоль Упы и Дона: в них рыбы тоже достаточно, и травка зеленеет обильно, а уж мест на возвышенностях, которые никакое половодье не затопит, вообще сколько угодно. И еще вдоль того же Дона можно относительно легко общаться (в том числе и на предмет торговли (то есть сейчас это был исключительно «натуральный обмен) с еще 'более южанами». Ну а к Оке можно мелкими группами в сезон подойти на зверюшек поохотиться — но и это лишь в случае, если дома с ними совсем уж грустно станет, а в последние годы (то есть при жизни даже старшего из «гостей») такого вроде и не случалось. А в город они приходили лишь потому, что в Заочье бобров было не очень много, и именно за бобровые шкуры «еще более южане» предлагали самые интересные товары…

Ну а в ходе собственно «торговых переговоров» я выяснил еще одну очень меня порадовавшую вещь: сейчас в обозримых окрестностях вся такая «меновая торговля» проходила исключительно мирным путем. И даже если какой-то товар кому-то был нужен очень сильно, а торговцы его по предложенной цене продавать отказывались (ну, или какие-то вещи вообще не продавались), то несостоявшийся покупатель с грустью просто оставался без покупки, в самом тяжелом случае, тяжело вздыхая — но никаких попыток заполучить желаемое силой не предпринимал. И причина такого поведения всех жителей окрестных племен была тоже понятна: любая конфронтация чревата людскими потерями, а когда люди живут на грани голода, любая потеря в людях могла стать в плане выживания критической. И не только потеря в собственном племени: потери у соседа могли лишить племя очень нужных и иным способом недоступных вещей. Вот загнутся «южане» — и где тогда брать точильные камни?

И по этой причине нынешняя «торговля» в значительной степени именно торговлей и не была, люди обменивались вещами, которые просто помогали соседям выжить, причем часто обмен такой производился даже «себе в убыток». Не всегда, те же бобровые шкуры, как и некоторые другие «элитные товары», давно уже имели довольно высокие (и согласованные) цены, а вот что попроще (то есть для дальнейшей перепродажи не предназначаемое) могло «уйти за бесценок»: к моему удивлению, эти «южане» железные наконечники для стрел получали в городе даже «дешевле», чем горожане их у меня забирали. То есть я так посчитал «товарные эквиваленты», ведь денег-то здесь пока еще не было. Впрочем, я в своих подсчетах и ошибиться мог — но вот в том, что соседи при необходимости были готовы свои усилия в чем-то объединить, я теперь стал полностью уверен: когда я объяснил «гостям», что больше чугунов я изготовить просто не могу потому что мне руды не хватает, они тут же предложили мне руду недостающую откуда-то приносить. А затем я, Агуша и два самых «старших» гостя долго считали, насколько перевозка руды с Упы в Пирогово окажется «экономически обоснованной». Ну, в принципе, для «южан» картина выглядела не особо паршиво, хотя мне показалось, что таскать руду на сорок километров по суше на закорках (а гужевую тягу они еще лет пять осваивать будут, причем гарантии, что освоят, никто бы не дал) будет ну очень накладно. Но в процессе выяснения размеров такой «накладности» у меня родилась новая идея: ведь в Пирогово уже стоял у берега «настоящий корабль»! На котором, между прочим, из Щелково в Пирогово переводили тонн по сорок камней!

Сейчас, хотя и началось «бурное развитие промышленности», бурность этого развития была довольно постепенной и очень неторопливой. Главным образом из-за недостатка «человеческого ресурса»: по мои подсчетам, чтобы промышленность стала действительно промышленностью, требовалось население тысяч в пятьдесят человек, и это не считая маленьких детей. А даже если считать «южан» (а их посланные мною подросшие детишки как раз к зиме пересчитали… приблизительно), в обитаемой доступной окрестности набиралось хорошо если тысячи три с половиной. И я точно знал, что при самом оптимистичном сценарии для того, чтобы местное население выросло хотя бы до десятка тысяч человек, потребуется минимум лет тридцать — если использовать только «естественный прирост», а пока что для применения «других методов» ресурса остро не хватало. Потому что для того, чтобы постоянно работала домна вроде той, которую я выстроил, нужно, чтобы только на нее постоянно работало минимум тысяча человек, а для массового производства стали по передельной технологии уже и пары тысяч тружеников будет маловато — а ведь всех этих людей еще и кормить требовалось — и да, минимальные требования к «индустриальной державе», способной производить по полста килограммов металла на человека в год, как раз в районе полусотни тысяч взрослых граждан и находились. И именно поэтому я свою домну мог запустить в лучшем случае раз в год и за двухнедельную сессию, за время которой тратилась вся добытая руда и сжигался весь запасенный уголь, я оказывался в состоянии тонн пять-шесть чугуна выплавить, а чугун-то не только на чугунки и сковородки тратился, плуги для крестьян пока только чугунные и делались. Хотя бы потому, что получение стали — это еще более «человекоемкий» процесс…