Квинтус Номен – Девять жизней Je ne vu (страница 29)

Правда, я был абсолютно уверен, что большая часть «новых пришельцев» пришла, рассчитывая, что если им не понравится, просто уйти обратно в город — но им понравилось. Впрочем, как я понял, им понравились не мои «достижения хайтека», а то, что в поселке спокойно жила Рысь: «самый страшный зверь» нынешних лесов, и то, что рысь постоянно притаскивала нам зайцев. Ее «дары» конечно же серьезного увеличения «продовольственной безопасности» не обеспечивали, но сам факт того, что дикий зверь носит людям еду «пришельцы» воспринимали как бесспорное доказательство того, что «здесь жизнь очень счастливая, ведь даже Рысь платит за то, чтобы тут ей остаться»…

Еще им очень понравилась концепция «двухколесной тележки», на которой Васса в одиночку таскал даже небольших кабанов, которых охотники в лучу периодически добывали. А вот то, что я этим «пришельцам» ковал топоры как проклятый и ножи с наконечниками для стрел делал, они воспринимали… ну не как должное, а как «обычный элемент тутошней жизни». Но я и не возражал, пусть как хотят воспринимают — зато у меня угольная печь работала вообще круглосуточно. И в последних числах октября очередное творение «высших сил» (или высоких технологий, но о последнем нынешние люди просто не догадывались) произвело среди поселенцев эффект разорвавшейся бомбы. Причем, похоже, бомба попалась вообще атомная, а изготовил я (по своей старой технологии) несколько традиционно кривоватых оконных стекол. И сами-то стекла особого эффекта не произвели, но когда я их вставил в раму и воткнул эту раму в стену своего дома, началось просто какое-то безумие. Агуша мне сказала, что за два дня в дом успело зайти почти все взрослое население поселка… не зайти, им она разрешала только через дверь издали на окно посмотреть. Но хотя она и была малышкой, взрослые ее слушались: она же была «хранительницей котиков», которым сама Рысь дань приносила! Да и те, кто уже считал себя здесь «местными», «пришельцам» очень популярно объясняли, что со мной лучше вообще не спорить и мои правила не нарушать: я тут считался «вождем племени» и «главой города», а еще я был «безжалостным тираном» и, между прочим, из своего лука легко мог завалить даже тура или лося. А возможно и медведя, но медведи меня боятся просто потому, что их от меня Рысь отгоняет. Но в любом случае луком я владею лучше всех среди живых людей…

Ну, насчет последнего местные были совершенно правы: большинство из них «монгольский лук» все еще до конца так и не освоили. Я их, конечно, обучал непростому искусству стрельбы из этого агрегата, но учитель из меня куда как хуже, чем Бых: я просто не мог нерадивому ученику так же сильно врезать, причем не нанеся фатальных повреждений обучаемому организму. Но все равно с новыми луками охотиться на мелкую и среднюю дичь им стало гораздо проще, а еще и речка обильную дань к нашим столам приносила — но и тут все знали, что снасти для рыбалки я делаю. И все мне изо всех сил помогали наделать разных орудий труда побольше и побыстрее, а так как большинство просто не понимало еще, что мне для этого нужно, мои просьбы (особенно непонятные) они старались исполнить максимально быстро и хорошо. Впрочем, и понятные просьбы они выполняли, например, мне всегда докладывали, где и когда им удалось заметить поблизости тех же туров. Я-то уже много разных материалов испробовал, но пока что ничего более подходящего для обкладок составных луков, чем рог тура, не обнаружил. А завалить взрослого тура из лука местные в принципе были пока не способны…

До зимы я успел изготовить стекол столько, что их хватило еще на одно окно, которое я тоже в своем доме поставил. А всем остальным сказал, что для других домов я буду стекла делать уже на следующее лето, причем уже с помощью других, причем выбранных лично мною людей. Это я сказал, чтобы мужики между собой не передрались за право пойти к мне в помощники, но я ведь вообще не собирался себе помощников в этом деле набирать. Я собрался подготовить очень самостоятельных стеклоделов, которые уже сами, без моего участия, будут стекла делать — в том числе и для моего будущего дома «со всеми удобствами». И еще я хотел подготовить и совершенно самостоятельных металлургов — но тут уже мне всяко придется сначала помощников набрать: эту науку все же быстро освоить нынешний народ просто не сможет. Но когда-то, причем уже лет через пять, будут у нас и собственные металлурги — вот только «повторять опыт Упы» я не собирался и прежде всего начал внушать людям «новые правила общежития в Пирогово». И это было сделать довольно нетрудно, что меня даже немного и удивило: просто народ, проходя через «банную процедуру посвящения», искренне считал, что вместе с водой с низ смываются и все прежние привычки, и что отныне жить нужно исключительно «по новым правилам и с новыми традициями». Да, получалось у них это далеко не сразу, но люди все же по-настоящему старались, и если нужные мне «привычки и традиции» сейчас закрепить, то они станут основой будущих общественных отношений…

За зиму ничего особо интересного не случилось. А из неинтересного было то, что с железными топорами народ полностью расчистил гарь от остатков деревьев и теперь под поля можно было задействовать куда как более обширные участки. Еще из не очень интересного было заполнение огромного ледника нарубленным в Клязьме льдом, а из совсем неинтересного можно было упомянуть то, что одна коровка все же сдохла — и никто не понимал, по какой причине. А уж из паршивого — мне пришлось очень резко выступить против поедания сдохшей коровы людьми. И, боюсь, мой авторитет мог бы полностью испариться, но повезло: Мураша все же кусок мяса от коровы отрезала и принесла его Рыси — а кошка это мясо просто «закопала». И я вроде даже знал причину такого поведения этой страшной зверюги: кошки вообще падаль не едят, если есть нормальная пища — а Рысь от голода благодаря Мураше никогда не страдала, но народ данный факт воспринял буквально «как божественный знак». Причем не просто знак того, что падаль есть не нужно, а то, что я всегда прав, даже если люди сразу понять этого не могут. И мой авторитет в племени лишь дополнительно вырос, и поэтому детей я уже обучал всяким премудростям без малейших возражений со стороны их родителей. То есть и премудрости были самыми что ни на есть простыми: я их учил грамоте и арифметике. А еще я им рассказывал, чему их буду обучать позже и как они прекрасно заживут, когда полученные знания начнут использовать. То есть расписывал им «светлое будущее» (с упором на те же правила поведения в обществе), а дети-то все это дома пересказывали!

Так что когда наступила очередная весны, «весь советский народ в едином порыве»… то есть все жители поселка принялись за новую работу. В чем-то все же старую, но на пахоту я народу направил немного: пока что на большие поля сеять было нечего. А вот на создание индустриальной базы… для которой требуется народу куда как больше, чем уже в поселке проживало, и даже больше, чем из в городе было. Но это пока людей не хватало для индустрии — но базу-то это создавать не мешает! А вот когда база будет, то и народ появится. И я даже знал, откуда. И как именно…

Жизнь пятая: Тяжела ты, шапка… пушистая!

Ледник — это замечательная выдумка, с ледником можно разное мясо с рыбой летом очень долго хранить. Не очень, конечно, долго, но все же мясо не сразу протухало — и народ эту опцию оценил высоко: охотники, какую-то приличную дичь добыв, первым делом бегом буквально бежали мясо добытое в ледник спрятать. Не всю: мелкую дичь народ все же старался на месте и употребить, да и крупную зверюгу частично (например, ту же печень или сердце) впрок не запасал — а вот именно оковалки мяса (которые при наличии железных ножей было от туши отделить уже и не особо сложно) всегда старались все же «на будущее» оставить. А еще — благодаря наличию больших горшков (и железных топоров, тут без них было всяко не обойтись) — быстро набирал популярность «новозеландский» способ сохранения мяса в съедобном состоянии. Правда, пока горшки были все же глиняными, я пока чугун на новом месте выплавлять не начал. Не смог: тутошняя глина по огнеупорности могла разве что соломе какую-то фору дать.

Ну да, Клязьма возле Пирогова природными дарами людей побаловать не могла, но я это «предвидел». Точнее, имел в виду и такую возможность, а поэтому и не расстраивался особо. Меня радовало уже то, что получилось лошадок в упряжку поставить и поля все же на гужевой тяге в нынешнем году распахать. И собрать довольно неплохие урожаи: я еще небольшой «технологический прорыв в механизации сельского хозяйства» совершил и отковал с десяток супертехнологичных изделий: серпов. Вроде бы самая незатейливая штука, но серпами хлеба жать, оказывается, гораздо проще и быстрее. И, что тоже оказалось важным (для людей, которые на это внимание обратили), когда колосья серпом жались, зерно почти вообще не осыпалось.

И на будущее я решил передать изготовление сельскохозяйственной утвари своему помощнику: Васса мне уже и в прошлом году помогал всякое делать, а теперь он точно был в состоянии что-то незамысловатое изваять. Так что за лето я еще обучил его цементацию железа делать — и на этом временно с металлургией закончил. Совсем закончил: сейчас руду болотную собирали дети и тетки, из нее годные для приготовления губчатого железа «брикеты» два дедка делали, а собственно железо в печке выпекал сам Васса и трое его новых помощников из парней лет так двенадцати-четырнадцати: их работа заключалась лишь в том, чтобы меха качать. Тяжелая работа и нудная, но если пять минут качать, а затем пятнадцать отдыхать, но и у таких «мужчин» сил для проведения «плавок» все же хватало. А если не хватало, то Васса хватал кого-то из проходивших мимо взрослых и их уже к мехам ставил — и народ не возражал, знали уже все, что тут делается и зачем.