Квинтус Номен – Девять жизней Je ne vu (страница 28)

Переселение, мне казалось, вообще никогда не закончится: люди постоянно «внезапно вспоминали, что они что-то забыли захватить», и на старое место буквально до снега бегали. Но вот когда выпал снег… «бережливость» этих, как я понял, никто победить не сможет: четверо мужиков снова перебрались через Клязьму и в течение недели на санках перетащили всю оставленную на старом месте черепицу. Правда, в новый поселок ее все же пока тащить не стали: плотик, на котором народ переправлялся, грузоподъемность имел крайне ограниченную. Но хронотуземцы умели хорошо смотреть в завтрашний день и перевозку тяжелого груза они закончили уже когда на реке лед окреп.

И зима прошла хотя и скучно, но спокойно: еды хватало, дров тоже недостатка не наблюдалось. Правда, сидеть весь день в темноте действительно было скучновато (а свет только в моем доме водился, из-за чего я ручку фонарика часами каждый день крутил) — но народ все же старался себе и развлечения какие-то придумать. Очень незамысловатые развлечения и, на мой взгляд, вообще тупые: например, Мураша притащила со старого места к новый поселок Рысь. Ну да, дочь охотника, жена охотника и сама охотница: она в новый домик Рыси из старого потихоньку подстилку перетаскала, а конуру зверю выстроила абсолютно такую же, как и прежняя — и народ потом еще несколько дней угорал с того, как Рысь удивленно ходит вокруг, не понимая, как ее дом здесь оказался…

Но Мураша для Рыси уже стала как раз хозяйкой, и тетка давно за зверем ухаживала (а зверь за ней ухаживал, постоянно ей зайцев таская). А вот за котиками в мое отсутствие ухаживала маленькая девочка (всего семи лет от роду): ее единственную из всех «местных» жителей поселка Тимка и Таффи подпускали к котятам и из чьих рук они соглашались еду брать пока меня не было. Тут с возрастом все интересно было: его считали (у детей) до двенадцати лет, а потом уже никого возраст как бы и не интересовал. Но в принципе, путем опроса населения и сравнения с возрастом детей, можно было довольно точно вычислить, кому сколько лет. Например, я точно знал, что Вассе было двенадцать (не лет, а вёсен — тут года по веснам считали), а Неряша сказала, что когда Васса родился, ей было семь. А вот котиковой кормилице было семь — но она была уже круглой сиротой: ее привели в последнем пополнении, а в ту зиму очень много людей их числа «мертвых» умереть успело. А раз котики ее признали, то я решил «стать ей родной матерью» и теперь (я уже на самом деле перестал смеяться, узнавая новые имена местных особ женского пола) Агуша жила в моем доме. А теперь-то у меня и дом был побольше, в нем даже комнат стало две! И вот в одной она с четырьмя котятами и жила: по какой-то причине Таффи решила, что пусть котята отдельно поживут, а они с Тимкой по-прежнему будут у меня в кровати спать.

И каждый вечер (который тут наступал, когда я спать ложился) Таффи перетаскивала за шкирку своих уже вполне взрослых котят на кровать к Агуше, а каждое утро я все равно просыпался в окружении шести пушистых клубков. И утро у меня наступало, когда включался будильник: я его настроил так, что он не звенел, в просто экран телефона включался — но каким образом утро определяли местные, я так и не понял. Однако в течение минут пятнадцати после моей побудки (а меня уж Тимка будил лапой по лицу сразу после появления «света») Неряша заходила ко мне в дом с чугунком с готовым завтраком.

Скучно зима проходила, как, впрочем, и все предыдущие — но она, наконец, прошла. И в апреле, когда снег окончательно растаял, я снова занялся «сельских хозяйством». Не я лично, им уже люди их моего племени занялись — а я начал срочно «восстанавливать индустрию». Ну, поставить железную печку было несложно, чуть больше повозился с печкой «угольной» (в ней требовалось предусмотреть место для конденсации и для сбора смолы) — но эти две стройки я закончил одновременно с окончанием посевной. И больше всего я беспокоился о моих «хлебах», потому что я уже понял, чем «мои» отличаются от «нынешних». Насчет «повышения урожаев» я был в курсе, но селекционеры, оказывается, как раз о размерах отдельного зерна и о числе зерен в колосе беспокоились меньше всего. А больше беспокоились о качестве соломы — ну, я так думаю. Потому что нынешнее, как я быстро выяснил «путем опроса населения», урожаями особо не баловало, и дело было не в размере зерен или колосьев.

Вот взять хотя бы пшеницу, и для начала возьмем нынешнюю: у нее у колосе зерен около тридцати, а на одном растении колосьев вырастает три, а то и четыре. Ну, пусть три: и кажется, что посеял стакан зерен, а собрал уже пару ведер — но вот хрен. Потому что посеял десять зерен, а проросло всего в лучшем случае восемь. Но и из восьми этих половина растений просто не успела колосья дать: их какие-то блошки пожрали, засохли они или наоборот замокли и загнулись. Но вроде все равно получается, что выросло двенадцать колосьев, а это больше трехсот зерен из десятка выросло. Но и тут хрен прошелся: зерно созрело и треть зерен из колосьев сами выпали. Вроде раньше вообще все успевали выпасть до того, как зерно собрать начинали, но все же уже пару тысяч лет или больше народ селекцию-то проводил, так что осталось двести. Но колосья созрели — и соломина высохла, то есть ее больше вода внутри клеток не распирает — и она ломается под ветром. И хуже, если дождь пошел: колос тяжелый, а соломинка слабая — и мокрый колос ее загибает и все вместе плавно опускается на землю. Мокрую — и зерна, так из колоса и не выпав, начинают прорастать. Но колос — не земля, воду не держит: зерна проросли, а воды им не хватает — и зерен, считай, больше и нет.

А если дальше копать, то оказывается, что одно растение несколько колосьев чаще всего напитать не может, корней только на один колос хватает — и получается, что посеяли одно зернышко — а собрали (и то, если повезет) только пять. А если не повезет, то и три или даже два. Но и это если не повезет слегка так, поэтому сейчас люди считают, что зерна за год становится лишь «вдвое больше».

А теперь возьмем мою уже пшеницу — и что же мы видим? Да то же самое, но с одним исключением: соломина не падает под дождем и не ломается под ветром. Да и зерен в колосе немного побольше, а еще я слежу, чтобы сорняки всякие мою пшеничку не давили, а подготовив чистое от сорняков поле (ну, относительно чистое) и зерна не разбрасываю, а аккуратно сею, причем достаточно редко, чтобы растения уже друг другу не мешали. И результат, как говорится, на лице: я сею одно зернышко, а собираю потом уже двадцать, а если повезет, то и тридцать. И я ведь хорошо знаю, как сделать так, чтобы на самом деле повезло, особо на погоду внимания не обращая. Но тут главное заключается в том, что солома не полегает до уборки, за что уже селекционерам двадцатого и двадцать первого века отдельное спасибо.

Ну а нынешним селекционерам спасибо за репу: они действительно уже вполне «товарный продукт» научились выращивать. И в прошлом году из четырех репок выросло уже семян достаточно, чтобы репой пару больших грядок засадить. А еще теперь у меня помидоры были — фрукт, конечно, в этой местности не особо плодородный, но вкусный и полезный в плане витаминов. Но на какие-то высокие урожаи я пока даже мысленно надеяться не мог: все же действительно «климат», и если получится просто собрать побольше зрелых семян, то уже будет очень хорошо. И чтобы фрукт и урожаями баловать людей начал, нужно кое чего «высокотехнологичное», причем это было нужно даже не ради помидоров: зимой в домах темно как сами знаете где сами знаете у кого, а вот если… то есть когда я наделаю стекла для окон…

А стекло-то наделать было и не очень сложно — вот только остро не хватало людей, которые стекольные печи топливом будут обеспечивать. И поэтому, как только посевная закончилась, почти все «мои» охотники отправились на очень своеобразную охоту. То есть и на охоту на зверей всяких и птиц, но сейчас у них главной задачей было сманивание охотников «городских» и склонение их к «измене Родине». То есть это так могло выглядеть в глазах моих «первоначальных соотечественников», а здесь и сейчас народ рассуждал совершенно иначе. И в город все на зиму возвращались по одной причине: они знали, что если не вернутся, то просто вымрут. Может и не сразу, но уже через год — вымрут, а вымирать массы желающих все же не было.

Но вот если этим людям рассказать, причем так, чтобы они поверили, что в другом месте зимовать сытнее и счастливее, то они даже задумываться надолго не станут: человеки всегда старались жить лучше. А сейчас здесь символом очень хорошей жизни стал (я же не просто так торговать ездил) чугунный котел и железный нож. Или хотя бы железный наконечник для стрелы — и вот мои охотники этими «атрибутами сладкой жизни» и вооружились перед выходом в поле. Ну и луками, с помощью которых они могли какого-нибудь оленя завалить с полусотни метров…

Понятно, что гор златых они своим бывшим соплеменникам не обещали, но вот просто в подарок дать «горожанам» заваленного в лесу поросенка или олененка оказалось чаще всего достаточно для того, чтобы кочующие охотники приняли верное решение. Да, далеко не все это решение принимали, но в мой новый поселок (который я, особо не думая, назвал «Пирогово») за лето пополнился почти сотней новых жителей, из которых взрослых было уже человек семьдесят. И к осени в нем поднялись еще двенадцать новых домов. Все таких же мазанок глиняных — но в каждой стояла печка, а рядом располагалась пристройка-сарай для хранения всяких запасов. И народ понял, что «здесь будет хорошо» — а это уже было отлично.