Квинтус Номен – Девять жизней Je ne vu (страница 27)

Не знаю, как горожане, а мои люди были абсолютно уверены в том, что попасть стрелой в столб на таком расстоянии мне сидящие у меня на плечах котики помогли. Но они-то не знали, какими методами младшая стрелков из лука обучала, вот и решили, что это чудо такое чудесное. И то, что мы все же домой без особых приключений дошли (хотя на это еще две недели потребовалось) они тоже сочли «котиковым чудом». Потому что Таффи и Тимка для них были «самыми могучими зверями в мире». Потому что…

Местные, с рождения готовящиеся стать охотниками, тутошнюю живность знали очень хорошо. И считали, что рысь — это самый могучий зверь. Потому что, допустим, росомаха может и медведя задрать, а вот если она сцепится с рысью, то — если рысь будет не изголодавшейся — лично я на росомаху и гроша ломанного не поставлю. Но вот та рысь, которая жила теперь у нас на окраине поселка, котикам моим «приносила дань зайцами». Это только выглядело так, на самом-то деле все было иначе: рысь, поймав добычу, есть столько, сколько захочет, а потом — если у нее в логове котята голодные не сидят — она ее «прячет». Причем прячет так, что найти ее не сможет только слепоглухонемой, а летом она тушку просто «в траве закапывает». Или даже не закапывает, в просто бросает. Я был абсолютно уверен: когда «в прошлый раз рысь мне зайца принесла», она его поймала рядом с домом и понесла к логову, а по дороге решила, что не такая уж они и голодная, и просто «спрятала» тушку в траве рядом с тропинкой, к моему дому ведущей. Ну а свидетели решили, что она мне этого зайца решила подарить…

А рысь (как и гепард — в мире кошачьих только эти два зверя составляют исключение) приручается очень легко, причем не как котики, которые считают хозяина членом своей семьи, а как собаки, которые считают человека хозяином. И человеки этим пользуются: многие охотники (не многие, но некоторые, из тех, кто в рысях понимает) приучают рысей домой из лесу добычу (тех же зайцев или тетеревов) приносить. Потому что у рыси инстинкт: она чаще всего, если с голоду не помирает, добычу несет к логову и уже там съедает. Но вот держать рысь дома в городе я бы никому не посоветовал, а вот в деревне такая кошка будет куда как лучше собаки. Но при этом нужно учитывать, что если в деревне заведется домашняя рысь, то собак там больше не будет: рыси всех псовых ненавидят лютой ненавистью и уничтожают их безжалостно. Зато кошек домашних рыси… чаще всего просто игнорируют.

Но у нас в поселке собак не было, и рысь (которая даже имя получила, ее теперь все именно Рысью называли — а на нынешнем языке зверь иначе звался) просто добычу приносила к своему дому. А мои котики давно уже привыкли к тому, что если кто-то приносит им мясо, его нужно мне в руки сначала отдать: кормить их имею право только я (ну и некоторые другие люди, которым я это — в присутствии котиков — поручил, причем только когда меня рядом нет, а время еды уже настало). Так что рысь приносила добычу к дому, Тимка или Таффи считали свои долгом мне это «мясо» отдать… ну да, со стороны все выглядело так, что рысь признала котиков «высшим зверем».

А я и не возражал, потому что все в поселке видели «цари зверей» верно служат мне, то есть я тут вообще «высшее существо» и меня просто необходимо слушаться. Поэтому даже когда я лодку, которую с огромным трудом построили, сжег, никто даже вопроса не задал, зачем я это делаю. А вот относительно того, что нас потом по следам горожане смогут выследить, мнение было абсолютно однозначным: не смогут. Хотя бы потому, что там, где мы домой шли, горожане вообще не появляются: география — это наука безжалостная. И эта география и определила, где в это очень непростое (хотя бы с точки зрения климата) люди в этих лесах вообще обитать могут. Правда, мне было несколько обидно, что в местах, о которых я в начале нынешней жизни мечтал, люди уже водились, но когда мое уже племя станет достаточно сильным — не для того, чтобы тех завоевать, а чтобы им менталитет в нужную сторону правильно поменять — цивилизация и прогресс шагнет но этой местности семимильными шагами.

А вот чтобы племя быстро стало сильным, я уже все необходимое заготовил. Кроме, разве что, нужного количества людей — но как эту проблему решить, я уже придумал. И, вернувшись домой «с торговой добычей», за реализацию задуманного и взялся. За имплементацию первого и очень решительного шага «вперед к прогрессу»…

Жизнь пятая: Решительная поступь прогресса

В своей исходной жизни я часто слышал, причем по самым разным поводам, что «география — это приговор». И успел уже в этом убедиться: из города ко мне охотники просто не доходили, причем именно по географическим причинам. Еще и по «экономическим», у них в лесах живности и поближе хватало — но именно география сделала для горожан принципиально невозможным обнаружить место моего поселения. Потому что им — чтобы до меня дойти — требовалось пересечь как минимум две больших реки, Яузу и Чермянку, и если первую они все же перейти могли, пройдя на своих челноках по Москве до Яузы, то вот на вторую у них уже «средств форсирования водных преград» не хватало. И по факту они бродили в основном по совсем иным землям: от устья Яузы они шли на северо-запад и там, чтобы не форсировать даже небольшие речки, доходили буквально до устья Лихоборки — но эта (уже маленькая в тех местах) река была фактической границей их территории. Неряша, собственно, туда и шла: она знала, как от истока Лихоборки к дому дойти — но она чуток промахнулась и вышла уже на речку, а когда пошла все же обратно, просто ее пересечь не смогла и в результате на меня и вышла.

Горожане по левому берегу Яузы до меня по другому берегу тоже пешком дойти возможности не имели: там сразу три приличных левых притока Яузы им путь преграждали. Нешироких, но глубоких — а сейчас из охотников плавать умели не только лишь все, это высокое искусство, учитывая что вода в реках редко нагревалась хотя бы градусов до пятнадцати, так народ и не освоил. Однако то, что горожане до нас добраться не могли, вовсе не означало, что мы до горожан не могли дойти: высокие технологии на то и высокие, что помогают решать мелкие бытовые проблемы. Но пока мой хайтек решал проблемы именно мелкие, и, уж если к мелочам не придираться, бытовые: свалить несколько сухостойных деревьев для того, чтобы прокинуть мостик через крошечную речку или чтобы их в печке сжечь — с точки зрения работы разницы никакой, а на дрова деревья рубились гораздо чаще.

Однако у меня все же оставались опасения, что горожане (из того самого Дьяковского городища) заинтересуются, почему наша лодка пришла к ним в город «сверху» реки, а не «снизу», куда потом ушла — а народ-то нынче настырный, могут при нужде и через речки на плотиках каких-нибудь перебраться, так что я решил со старого места свалить. Но не «в заранее выбранное место» возле Упы и Дона, а уйти на север: там — я откуда-то точно это знал — людей сейчас совсем нет. А так как идти нужно было от силы километров десять…

Не скажу, что мне было совсем не жалко бросать все выстроенное, но это по большому счету слова доброго не стоило. Дома из глины, печки из глины, поля — да у родителей на даче грядки были побольше. А урожай весь уже собран, очень обильный — но этот урожай весь на себе и дети унесут, не надорвавшись (и даже не заметив, что на них было что-то нагружено). А на жалких десять километров можно было уйти вообще за день, и даже — если выяснится, что что-то мы захватить забыли, вернуться к вечеру. Ну, если точно знать, куда идти — а я это знал очень хорошо: дорогу разведал еще до того, как мы торговать отправились. Так что единственное, что мне бросать было на самом деле жаль — это черепица, которую я для своего дома наделал, но и тут «просматривались варианты», и я решил, что «переселяться нужно».

Но все же в «чисто поле» переселяться некузяво, так что на следующий день после того, как мы со скотиной домой вернулись, я с четырьмя мужиками отправился «готовить площадку». И да, до Клязьмы мы дошли часа за три, еще где-то за час подобрали «место для резиденции» (на северном берегу, но речку мы легко преодолели, используя «плотик», наскоро собранный из кучи хвороста. Да, река была явно шире той, что я в детстве видел, но все же ее переплыть было несложно на таком плотике, особенно если через реку веревку протянуть.

Место под новое поселение оказалось просто идеальным: метрах в двухстах от Клязьмы недавно (на мой погляд, так лет пять-шесть назад) был сильный лесной пожар и выгорел участок гектаров, по первым прикидкам, больше пятидесяти. Вся огромная поляна заросла кипреем — и это тоже было неплохо, а многочисленные все еще торчащие из этого розового моря цветов палки вполне сойдут в качестве легко добываемых дров.

А когда люди понимают, ради чего им нужно упорно трудиться, работают они очень даже неплохо — и к началу октября на краю этой гари выросло уже шесть домиков. Глиняных мазанок, и покрытыми дранкой крышами ( мужики нарубили немало осины и уже их нее дранки настрогали: тут как раз «поварские» топоры оказались более чем кстати). И в начале октября и начался «массовый переезд», а переезжать оказалось более чем просто: народ всего лишь ходил туда-сюда, перенося свои (и мои) немудреные пожитки, причем с полной уверенностью, что «завтра еще что-то перенесет», так что никто особо и не надрывался. Для скотины выстроили простенькие хлева, травы накосили (нарезали, я пока косы не сделал). А еще накопали просто огромную кучу корней кипрея, и кипрейной соломы тоже набрали кучу больше того дома, в котором я решил разместиться. Потому что люди прекрасно знали: из этого иван-чая получается очень много прекрасных ниток (не таких, как льняные, и даже похуже конопляной поскони), но все же в хозяйстве годных: у Неряши ведь «исходное» платье как раз из сотканной из таких ниток ткани было. Да и у большинства женщин — тоже. А вот детям их кипрея одежду все же не делали. Впрочем, им почти никакую одежду специально не делали: лет до пяти, как я понял, детишки просто голышом бегали, потом им какие-то обноски от родителей доставались, и им разве что на зиму какие-то одеяния из шкур шились. Но это раньше так было, теперь я распорядился детей все же как-то одевать: мне детская пневмония нафиг не сдалась.