Квант М. – Сады Ганимеда (страница 3)

Они играли с ним.

И тогда Илья Ковальчук заставил себя подняться. Он сделал глубокий вдох, потом ещё один. Он попытался вспомнить техники дыхания, которым учил его старый инструктор по выживанию ещё на подготовке на Земле. Медленный вдох. Задержка. Медленный выдох. Контроль над пульсом. Контроль над мыслями.

— Я не твой, — сказал он вслух, глядя на закрытую дверь оранжереи. — Слышишь? Я не твой.

Он не знал, слышат ли они его. Но в этот момент ему стало немного легче. Совсем чуть-чуть. Достаточно, чтобы сделать первый шаг к жилому модулю.

Но прежде, чем он повернулся, краем глаза он уловил движение. Из-под двери оранжереи, из микроскопического зазора, в коридор просочилась тонкая, светящаяся нить. Она была толщиной с паутинку, но тянулась к нему, как живое существо, следуя за его дыханием, за его теплом, за его страхом.

Илья отпрыгнул назад и быстрым шагом, срываясь на бег, помчался по коридору. За его спиной, в глубине агротехнического блока, вновь начинало разгораться бирюзовое зарево.

Он бежал, а за его спиной, словно из далёкого сна, доносился тихий, убаюкивающий, и оттого ещё более жуткий, шепчущий хор. Растения снова пели. И в их песне Илье теперь слышалось его собственное имя.

Они знали его. Они звали его. Они хотели, чтобы он вернулся.Коридор жилого модуля встретил его неестественной, звенящей пустотой. Казалось, сам воздух сгустился, стал вязким, словно перед грозой, и каждый вдох давался с трудом. Илья бежал, не оглядываясь, но спиной чувствовал, как из-за двери агротехнического блока, которую он так поспешно захлопнул, продолжает сочиться бледно-бирюзовое свечение. Оно не было ярким, нет. Оно было каким-то вкрадчивым, ползучим, как туман, который стелется по земле, отыскивая малейшие щели.

Его ботинки гулко стучали по решётчатому настилу, и этот звук разносился по пустым переходам, отскакивая от стен и возвращаясь к нему искажённым эхом. Ему чудилось, что эхо шепчет его имя, растягивая слоги, пробуя их на вкус. «И-и-лья-а-а...» — вздыхал коридор, и от этого волосы на затылке вставали дыбом.

Он остановился у развилки, ведущей к жилым отсекам, и, тяжело дыша, прижался лбом к холодной стене. Металл обжёг кожу, отрезвляя, возвращая в реальность. Нужно было думать. Но мысли, словно испуганные рыбы, метались в голове, не желая выстраиваться в логическую цепочку.

Виталик. Он снова увидел перед собой эту жуткую картину: коленопреклонённая фигура, запрокинутая голова, светящиеся нити, растущие из глазниц и рта. И доктор Хига, гладящая эту голову, как мать гладит больного ребёнка. Она назвала это лечением. Лечением от страха.

Илья сглотнул подступивший к горлу комок. Ему нужно было добраться до остальных. До Ростовцева, до инженеров, до всех, кто ещё оставался в здравом уме. Если, конечно, на станции ещё оставались здравомыслящие люди.

Он оттолкнулся от стены и заставил себя идти. Медленно, размеренно, подавляя желание снова сорваться на бег. Потому что бег означал панику. А паника означала страх. А страх был их пищей. Он не знал, насколько это осознанное решение, а насколько — инстинкт самосохранения, но он понимал: если сейчас он позволит себе испугаться по-настоящему, если даст волю тому ледяному ужасу, который уже скрёбся где-то в груди, всё будет кончено. Они придут за ним. Они уже знают его имя.

«И-и-лья-а-а...» — снова прошелестело в вентиляции, и он вздрогнул, но не остановился.

Жилой отсек представлял собой длинный ряд одинаковых дверей, ведущих в небольшие каюты. Здесь было темно, горели лишь тусклые лампы аварийного освещения, отбрасывавшие на пол мутные жёлтые пятна. Илья подошёл к двери каюты Ростовцева и, поколебавшись мгновение, нажал кнопку вызова.

Тишина. Он нажал ещё раз, уже настойчивее.

— Кого там черти принесли? — раздался хриплый, недовольный голос из-за двери.

— Это Ковальчук. Откройте, Алексей Дмитриевич. Это срочно.

За дверью послышалась возня, потом щелчок замка, и створка скользнула в сторону. На пороге, щурясь от света, стоял Ростовцев. Высокий, кряжистый мужчина лет пятидесяти с лишним, с вечно взъерошенными седыми волосами и тяжёлым, испытующим взглядом. Его лицо было помятым, на щеках пробивалась седая щетина, а под глазами залегли глубокие тени. Видно было, что спал он плохо, если вообще спал.

— Ты что, с оранжереи? — спросил он, окидывая Илью быстрым взглядом. — На тебе лица нет.

— Можно войти? — Илья нервно оглянулся на коридор. Ему казалось, что за ним кто-то наблюдает. Что из каждой тени, из каждой вентиляционной решётки на него устремлены невидимые глаза.

Ростовцев посторонился, пропуская его внутрь, и закрыл дверь. В каюте главного инженера было так же тесно, как и в каюте самого Ильи. Стандартный набор: узкая койка, застеленная серым одеялом, маленький столик, заваленный планшетами и распечатками, пара шкафчиков, тусклый плафон под потолком. На стене висела фотография Земли — единственное цветное пятно во всём помещении. Голубая планета, снятая с орбиты, казалась чем-то нереальным, далёким, почти забытым.

— Ну, говори, — Ростовцев сел на койку и уставился на Илью. — Что там у тебя стряслось? Опять твои сорняки расплодились?

Илья глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. Как рассказать о том, что он увидел? Как объяснить человеку, который всегда был оплотом рациональности и здравого смысла, что на станции происходит нечто, выходящее за рамки не только науки, но и самого здравого рассудка?

— Алексей Дмитриевич, — начал он, стараясь говорить спокойно. — Я только что был в оранжерее. Там... там всё изменилось. Растения вырвались из карантинного бокса. Они распространились по всему куполу. Они оплели все грядки, все трубы, все конструкции. Это не просто сорняки. Это что-то другое.

Ростовцев слушал его молча, не перебивая, лишь слегка прищурился. Его лицо было непроницаемым, но Илья заметил, как дёрнулся мускул на его щеке.

— И что же это, по-твоему? — спросил он, наконец.

— Я не знаю. Но они... они реагируют на эмоции. На страх. Они питаются им. Они усиливают его. Я видел это собственными глазами.

— Питаются страхом, — медленно повторил Ростовцев, словно пробуя эти слова на вкус. — Ковальчук, ты сам-то себя слышишь? Ты говоришь, как безумец. Как те, кого мы уже отправили в лазарет.

— Виталик мёртв, — тихо, но отчётливо произнёс Илья. — Он в карантинном боксе. Вернее, то, что от него осталось. Растения... они проросли в него. Они используют его как ретранслятор. Как усилитель. И Хига... она знала. Она была там. Она сказала, что они пытаются нас вылечить.

Ростовцев резко поднялся с койки. Его глаза расширились, в них мелькнуло что-то похожее на ужас, но он быстро взял себя в руки.

— Хига? — переспросил он. — Она была в оранжерее? Ночью?

— Да. Она стояла рядом с Виталиком. Она говорила с растениями. Она считает, что они разумны. Что это коллективный разум, и он пытается избавить нас от страданий, превращая в... в нечто среднее между человеком и растением.

В каюте повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Слышно было, как где-то в стенах гудит вентиляция, как тикает невидимый хронометр на панели у двери. Илья смотрел на Ростовцева и видел, как тот борется с собой, пытаясь уложить услышанное в рамки своего инженерного, логического мышления.

— Это безумие, — наконец выдавил он. — Полное безумие. Мы должны немедленно поднять тревогу. Разбудить всех. Сообщить на Землю.

— Вы думаете, нам поверят? — горько усмехнулся Илья. — Связь с Землёй работает с перебоями уже неделю. А даже если и дозвонимся, что мы скажем? Что наши растения поют на ультразвуке и питаются страхом? Нас примут за сумасшедших.

— Пусть принимают за кого хотят! — рявкнул Ростовцев. — Но мы не можем просто сидеть и ждать, пока эти твари сожрут нас всех! Надо что-то делать! Хотя бы попытаться изолировать оранжерею!

— Уже поздно, — Илья покачал головой. — Они не только в оранжерее. Отросток проник в коридор. Я видел его. Они распространяются по всей станции. Через вентиляцию, через системы водоснабжения, через микротрещины в переборках. Они везде.

Ростовцев сжал кулаки. Его лицо побагровело, на лбу вздулись вены.

— Значит, нужно уничтожить их в зародыше! — прорычал он. — Отключить оранжерею. Отрезать её от остальных систем. Поджечь, в конце концов! Есть аварийные протоколы на этот случай!

— А вы уверены, что огонь их остановит? — спросил Илья. — Вы не видели их. Они не просто растения. Они... они как сеть. Как нервная система. Если повредить один участок, остальные мгновенно отреагируют. Они могут стать агрессивнее. А если они почувствуют угрозу, их реакция может быть непредсказуемой.

— Плевать! — Ростовцев схватил со стола планшет и начал лихорадочно листать какие-то схемы. — У нас есть аварийные запоры на каждом модуле. Можно перекрыть все проходы, ведущие к оранжерее. Потом — запустить систему пожаротушения с отравляющим агентом. Да, это убьёт весь урожай, но...

Он осёкся, потому что в коридоре, за дверью каюты, раздался звук.

Это был не стук и не шорох. Это было пение. То самое ультразвуковое гудение, но теперь оно звучало гораздо ниже, чем раньше, почти в слышимом диапазоне. Оно проникало сквозь стены, сквозь закрытую дверь, словно смеясь над всеми преградами.

Илья и Ростовцев замерли, глядя друг на друга. Пение становилось громче. К нему примешивались новые оттенки — высокие, звенящие ноты, похожие на перезвон крошечных колокольчиков, и низкие, вибрирующие, как гул далёкого водопада.