Квант М. – Сады Ганимеда (страница 2)

А вчера сам Ростовцев, человек, который никогда не повышал голоса и славился своим стальным спокойствием, вдруг сорвался на Илью во время осмотра. Кричал, что его «душат эти чёртовы стены», что он не может больше находиться в этой «светящейся могиле».

И каждый раз, когда происходили эти вспышки, пение, этот гипнотический, вибрирующий хор, становился громче. Казалось, он питался этим. Страхом. Паникой. Негативом.

Илья поднялся и двинулся дальше, в глубину купола. Ему нужно было добраться до карантинного бокса, к центру всего этого безумия. Его шаги были всё более осторожными, потому что теперь он шёл по сплошному ковру из переплетённых бирюзовых нитей. Они слегка пружинили под ногами, и от каждого прикосновения по ковру расходились волны свечения, словно от брошенного в воду камня.

— Ты проснулся, — раздался тихий голос у него за спиной.

Илья вздрогнул так, что едва не упал. Он резко обернулся. В проёме входа в оранжерею стояла доктор Хига. Она не шевелилась, лишь смотрела на него своими тёмными, глубоко посаженными глазами. На ней был её обычный серый комбинезон без знаков различия и старенькие тапочки, которые она носила всегда, чтобы не беспокоить грохотом «эту звенящую тишину», как она выражалась.

— Доктор... — выдохнул Илья, пытаясь унять сердцебиение. — Вы меня напугали.

— Это не я тебя напугала, — медленно произнесла Хига. — Это ты напуган. Я чувствую это.

Хига была странной женщиной. Биолог, специалист по астроботанике, она провела на станции больше всех, если не считать первого состава. Она всегда говорила об эмоциях, как о чём-то материальном, осязаемом. Илья подозревал, что она сама была не совсем в ладах с рассудком, но её профессионализм был безупречен.

— Что вы здесь делаете в такое время? — спросил Илья.

— То же, что и ты, — она обвела рукой купол. — Изучаю. Наблюдаю. Они сегодня особенно активны.

— Вы слышите их?

— Слышу. Ультразвук, к которому адаптировался мой слух за долгие годы. Но теперь это нечто большее, чем звук. Это вибрация, которая проникает в кости. Я буквально ощущаю их «настроение». Сейчас они возбуждены. Любопытны. Они чувствуют твой страх, Илья. Им это нравится.

Илья сглотнул. — Мой страх? Я не боюсь.

— Ложь. Страх — это химия. Гормоны. Адреналин, кортизол, норадреналин. Они распознают эти вещества так же, как мы распознаём запах свежей выпечки. Ты сам говорил, что их метаболизм основан на реакции с азотистыми соединениями. Но что, если они способны усваивать и другие соединения? Например, феромоны, которые выделяет человеческое тело в состоянии стресса.

Илья нахмурился. Это была безумная гипотеза. Но в последнее время все гипотезы казались безумными.

— Посмотри, — Хига указала на одну из нитей, которая прямо у них на глазах начинала изгибаться, извиваться, словно змея, приподнимаясь над полом. Она тянулась к Илье. — Они реагируют. Твоё присутствие — это стимул. Твоя биохимия — это для них питание, информация, ключ.

— Что вы предлагаете? — Илья отступил на шаг, стараясь не наступать на светящиеся волокна.

— Ничего. — Хига вдруг улыбнулась. Улыбка вышла неживой, вымученной. — Я предлагаю только смотреть и слушать. Пытаться понять. Мы столкнулись не с бессмысленной растительностью. Это... коллективный разум. Сеть. Огромный, распределённый мозг, раскинувшийся по всему спутнику. И он пытается с нами говорить. Вопрос только — на каком языке?

— Вы говорите так, будто они разумны, — пробормотал Илья.

— А разве нет? Посмотри на их поведение. Они исследуют нас, изучают нашу физиологию. Они знают, как мы устроены. Они реагируют на наши эмоции, на наш страх. Наш страх — это их вход в наш мир.

— Вход для чего?

— Для «лечения», — тихо сказала Хига. — Я думаю, они пытаются нас вылечить.

Это слово эхом разнеслось по куполу, и на мгновение пение стало громче, словно растения услышали и одобрили его. Илья почувствовал, как его сердце заколотилось с новой силой. «Вылечить». Это звучало благостно. Но почему тогда от этого слова веяло могильным холодом?

— От чего вылечить? — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— От того, что они воспринимают как болезнь. От хаоса. От негатива. От страха. От боли. Они хотят избавить нас от страданий, Илья. Навсегда.

В её голосе не было ни иронии, ни сомнения. Она говорила это, как диагноз. И от этого становилось ещё страшнее.

— А что они предлагают взамен? — тихо спросил Илья.

— Спокойствие. — Хига посмотрела на него. — Абсолютное, вечное спокойствие. Вегетативное состояние. Катарсис. Растворение в их сети.

В куполе повисла тишина. Даже пение, казалось, затихло, ожидая развития событий. Илья смотрел на доктора, на её бесстрастное лицо, на её руки, которые безвольно висели вдоль тела, и на подол её комбинезона, который уже начал обрастать тонкими, светящимися волокнами. Они оплетали её ноги, как плющ оплетает старую стену, медленно, но неумолимо.

— Хига... — начал он, но она перебила его.

— Ты должен увидеть, что они сделали с образцом. Пойдём.

Она повернулась и пошла вглубь купола, к карантинному боксу. Илья, поколебавшись мгновение, последовал за ней. Он не мог оставить её одну в этом месте. И, кроме того, он сам хотел увидеть.

Они подошли к двери, ведущей в карантинный отсек. Стекло, из которого были сделаны стены, было покрыто изнутри какой-то туманной плёнкой, светящейся изнутри. Сквозь неё угадывались очертания чего-то большого, колышущегося.

Хига приложила ладонь к замку. Дверь скользнула в сторону, и изнутри пахнуло уже не просто запахом озона и цветов. Это был запах разложения, смешанный с ароматом свежести. Запах компоста и нарождающейся жизни одновременно.

Внутри, посреди бокса, стояла фигура. Или то, что когда-то было фигурой. Илья не сразу понял, что это человек. Существо было почти полностью покрыто слоем светящейся растительности. Оно стояло на коленях, голова запрокинута назад, рот открыт. Изо рта, из глазниц, из ушей росли те самые бирюзовые нити, которые вибрировали, пели, мерцали. Одежда истлела, превратившись в перегной, питающий корни. Кожа была бледной, восковой, но на ней, словно румянец, проступали капилляры чужой растительной сети.

— Это... это же Виталик! — Илья попятился, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Он был в лазарете! Мы отправили его к вам!

— Виталик был слишком напуган, — спокойно сказала Хига. — Его мозг не выдержал. Он убежал. И сам пришёл сюда. Они его успокоили. Они вылечили его.

— Вылечили?! — Илья почти кричал. — Вы называете это лечением?! Он же... он же мёртв! Он растение!

— Он не мёртв. — Хига подошла к фигуре и ласково погладила её по светящейся голове. — Его сознание всё ещё здесь. Оно растворено в сети. Он — часть их. Часть целого. Смотри, как он спокоен. Как умиротворён.

Илья смотрел на останки Виталика, и его разум отказывался принимать увиденное. Это не было умиротворение. Это была смерть. Захват. Порабощение. Но самым страшным было то, что пение, вибрация, этот хор голосов — он стал громче. И в нём, в этой какофонии, Илья теперь различал новые нотки. Это был человеческий голос. Крик. Но не крик боли или ужаса. Это был крик восторга, экстаза, как будто человек, который кричал, сливался с чем-то огромным и прекрасным.

— Они используют его, — прошептал Илья. — Они превратили его в ретранслятор. Усилитель. Чтобы быстрее добраться до нас.

— Это их способ общения, — сказала Хига. — Через нас. Они изучают наш спектр эмоций, находят уязвимости. Страх — их главный инструмент. Они усиливают его, чтобы затем... убрать. Совсем. Навсегда. И тогда остаётся только покой. Вечный покой.

Илья резко развернулся и бросился вон из карантинного бокса. Его ноги несли его прочь от этого кошмара, прочь от Хига, которая, казалось, вот-вот сама готова была присоединиться к своему пациенту. Он бежал по ковру из светящихся нитей, и они, словно щупальца, тянулись к нему, цеплялись за ботинки, за штаны, стремились ужалить, проникнуть внутрь.

Паника захлёстывала его. Он чувствовал, как сердце выскакивает из груди, как воздух со свистом вырывается из лёгких. И по мере того, как страх захлёстывал его, растения активизировались. Они словно пировали, купались в волнах его ужаса. Пение превратилось в оглушительный рёв, звучащий на пределе восприятия. Свет стал ярче, превращая купол в безумную, пульсирующую световую инсталляцию.

Наконец он выбежал в коридор и закрыл за собой шлюзовую дверь. Прислонился к холодной стене, тяжело дыша, пытаясь восстановить контроль над собой. Руки дрожали. Ноги подкашивались.

— Нет, — прошептал он, глотая воздух. — Нет, нет, нет...

Он понимал, что нужно бежать дальше, будить людей, поднимать тревогу. Но тело не слушалось. Его сковывал ледяной ужас. Ужас не только перед увиденным. Ужас перед пониманием.

Единственный способ выжить — не чувствовать ничего.

Эта мысль была как удар молнии. Они питаются страхом. Любая негативная эмоция — их пища. А страх — самая концентрированная. Если он сможет успокоиться, взять себя в руки, они потеряют к нему интерес. Но как можно успокоиться, когда твой мир рушится? Как можно не бояться, когда сама станция превращается в одну гигантскую ловушку?

И вдруг он понял, что тишина в коридоре стала абсолютной. Пение прекратилось. Не было ни вибрации, ни гула. Только лёгкий шум вентиляции. Растения замолчали. Они ждали. Они изучали его. Они знали, что он здесь, снаружи, и они давали ему время. Время осознать своё положение. Время испугаться ещё сильнее.