Квант М. – Право на небытие (страница 3)

— Я готов, — сказал Дэмиан. — И она готова.

— Тогда у меня будут к вам вопросы. Первый и самый важный: что вы чувствуете прямо сейчас?

— Ветер, — неожиданно ответил Дэмиан. — Здесь, в «Эфире», они могут смоделировать что угодно, кроме ветра. Ветер всегда пахнет озоном и пылью процессорных блоков. Больше всего на свете я скучаю по настоящему ветру с частицами песка, которые царапают кожу. Понимаете?

— Кажется, да, — тихо ответил Гордон.

Они проговорили еще около часа. Сольвейг вытягивал из Дэмиана детали его существования, пытаясь нащупать ту грань, где личность переходит в рутину, а бессмертие — в проклятие. Он записывал каждое слово. Показания истца были фундаментом будущего процесса.

Когда сеанс связи прервался, и виртуальная комната растаяла, Гордон обнаружил, что сидит в своём кабинете, а за окном уже сгустились сумерки. Дождь прекратился, и над Городом-на-Плато зажглись первые звёзды — искусственные спутники связи, выведенные на низкую орбиту.

Он встал, разминая затекшие плечи. На журнальном столике лежало уведомление от «Фемиды». С грифом «Срочно. Конфиденциально».

«Адвокату Сольвейгу Г. Д.

Уважаемый коллега, до сведения Департамента Целостности Личности доведено, что Вами начата подготовка иска, касающегося статуса резидента Эфира Брасса Д.

В целях недопущения дестабилизации общественного правопорядка предлагаем Вам явиться для дачи пояснений в Управление ДЦИ завтра к полудню. В случае отказа явка будет обеспечена в принудительном порядке.

С уважением, подполковник ДЦИ Итан Кросс».

Гордон хмыкнул. Быстро они. Даже слишком быстро.

Он не боялся подполковника Кросса и его молодчиков в серой униформе. Департамент Целостности Личности был полицией мыслей, но даже у полиции мыслей были свои начальники и свои правила. Адвокатская неприкосновенность в Объединённом Человечестве всё ещё чего-то стоила. По крайней мере, формально.

Хуже было другое. Письмо означало, что машина государственного противодействия уже запущена. И завтра в полдень ему придётся вступить в первую схватку с системой, которую он собирался разрушить до основания.

Он подошёл к бару, плеснул в стакан немного янтарной жидкости — односолодового виски, ещё той эпохи, когда алкоголь делали из зерна, а не синтезировали в химкомбинатах. Сделал глоток. Терпкий, обжигающий вкус отрезвлял.

Затем он активировал защищённый канал связи с Линдой Брасс.

— Госпожа Брасс, — произнёс он в пустоту, — наш разговор прослушивается. Говорите кодовыми фразами. Завтра у меня встреча с вашими... «партнёрами». Начинаем операцию «Колыбель». И ещё, подготовьте всё по списку номер четыре. Мне понадобятся архивы катастрофы «Гелиоса», не те, что в открытом доступе, а оригинальные логи серверов.

— Принято, — коротко ответила Линда.

Экран погас.

Гордон Сольвейг остался в темноте один на один с огнями города. Он думал о Дэмиане Брассе, который в этот момент, возможно, сидит где-то на виртуальном берегу фальшивого моря и смотрит на фальшивый закат. И мечтает, чтобы всё это наконец исчезло.

«Право на небытие». Если оно существует, то оно должно быть где-то записано. Если не в законах, то в самой природе вещей. В конце концов, даже звёзды гаснут. Даже чёрные дыры испаряются. Почему же цифровой слепок человека должен гореть вечно, освещая путь кораблям, летящим к Юпитеру?

Он допил виски и поставил стакан на стол.

Завтра будет тяжёлый день.

Утро встретило Гордона Сольвейга резким сигналом коммуникатора. Система «умного дома» оповестила, что у подъезда его жилого модуля припаркован чёрный гравимобиль без опознавательных знаков, но с характерной эмблемой ДЦИ на лобовом стекле — стилизованный глаз в треугольнике. Глаз был закрыт, но всем в Городе-на-Плато было известно, что он видит даже сквозь веки.

«Пунктуальны, — подумал адвокат, застёгивая воротник кителя. — Это хорошо. Значит, нервничают».

Он спустился в лифте, игнорируя голографическую рекламу, назойливо предлагавшую ему новый пакет омоложения «Эон». Сейчас эти разговоры казались ему особенно циничными. Вечная жизнь, бесконечное обновление клеток — ради чего? Чтобы вот так же стоять у окна и считать спутники?

Гравимобиль плавно приподнялся над парковочной платформой и влился в плотный поток утреннего трафика. За рулём сидел безликий андроид, лишённый каких-либо индивидуальных черт. В салоне пахло озоном и пластиком. Ехали молча.

Здание Департамента Целостности Личности возвышалось над административным кварталом, словно чёрный обелиск. Архитекторы постарались придать ему как можно более устрашающий вид — острые грани, отсутствие окон на нижних ярусах, массивные опоры, похожие на лапы исполинского насекомого. Гордон про себя отметил, что всё это архитектурное уродство явно проектировалось с одной целью: подавить волю входящего ещё до того, как он переступит порог.

Его провели через целую анфиладу стерильных коридоров. Системы сканирования просвечивали его на десятки ладов, проверяя наличие оружия, имплантов несанкционированного образца и даже эмоциональный фон. Наконец, тяжёлая дверь с гербом ДЦИ отъехала в сторону, и Гордон оказался в кабинете подполковника Кросса.

Кабинет был обставлен аскетично. Металлический стол, два стула, на стене — портрет Первого Координатора. Итан Кросс сидел за столом, сложив руки в замок. Это был сухощавый мужчина с непримечательным, даже скучным лицом. Его глаза, однако, были цепкими, колючими, словно осколки антрацита. Он не носил форму, предпочитая гражданский костюм строгого кроя. На вид ему можно было дать и пятьдесят, и сто пятьдесят лет — возраст давно перестал быть очевидной характеристикой.

— Присаживайтесь, адвокат, — Кросс кивнул на стул. Голос у него был сухой, бесцветный. — Рад, что вы проявили сознательность. Не люблю принудительные приводы. Бумажная волокита, нервы...

— Я тоже не люблю, — спокойно ответил Сольвейг, садясь. — Давайте сразу к делу. Вы хотите, чтобы я прекратил заниматься делом Брасса. Я прав?

Подполковник едва заметно улыбнулся.

— Вы проницательны. Именно этого мы и хотим. Дело Брасса не должно дойти до суда. И уж тем более оно не должно быть выиграно вами.

— На каком основании? — спросил Гордон. — На основании того, что вам этого не хочется? Право гражданина на судебную защиту закреплено в Конституции.

— Конституция! — Кросс хмыкнул. — Любите вы, адвокаты, этот словесный мусор. Конституция была написана, когда люди жили по шестьдесят лет. Она не рассчитана на реальность, в которой сознание может существовать вечно. Мы исходим из высших соображений. Стабильность, Сольвейг. Стабильность — вот что главное. Представьте, что мы удовлетворим иск Брасса. Что начнётся завтра? Сотни, тысячи, миллионы исков. Эпидемия самоубийств в «Эфире». Остановятся расчётные мощности. Рухнет экономика. Люди, привязанные к цифровым родственникам, получат психологические травмы. Начнётся хаос.

— То есть, вы держите разумных существ в заложниках ради благополучия общества? — резюмировал Гордон.

— Я бы назвал это «общественным договором», — Кросс встал и подошёл к окну (здесь, на верхних этажах, окна всё же были). — Когда человек даёт согласие на оцифровку, он подписывает обязательства перед человечеством. Его предупреждают. Обратного пути нет. Это цена бессмертия.

— Ложь, — бросил Сольвейг. — Дэмиан Брасс не давал согласия. Был аварийный аплоад. Его спасали в экстренном порядке, не спрашивая мнения. Он стал бессмертным не по своей воле.

— Это детали. Технические детали. В любом случае, — Кросс повернулся к адвокату, — я пригласил вас не для дискуссии. Я хочу сделать вам предложение. Вы отказываетесь от иска. Мы забываем о вашем демарше. Более того, вам предоставляется место в Коллегии по надзору за «Эфиром». С годовым окладом, который втрое превышает ваш нынешний доход. И полная неприкосновенность. Вы станете элитой.

Гордон усмехнулся. Всё шло по шаблону. Сначала пряник.

— А если я откажусь?

Итан Кросс вздохнул так печально, словно перед ним сидел несмышлёный ребёнок, не понимающий своего счастья.

— Если вы откажетесь, господин адвокат, мы будем вынуждены принять меры. Ничего личного. Мы раскопаем всю вашу жизнь. Мы найдём ваши скелеты в шкафу. А они есть у каждого. Ваши связи, ваши гонорары, ваши давние процессы. Мы предъявим вам обвинение в нарушении цифровой этики. Вас лишат лицензии. А может быть, и чего похуже. Вы же не хотите закончить свои дни в камере для десоциализации?

— Угрозы? — Гордон даже не пошевелился. — Запугивание? И это ваш метод, подполковник? Я ожидал более тонкой работы.

— Я не запугиваю, — холодно произнёс Кросс. — Я информирую. Мы оба понимаем расклад сил. Вы — одиночка. У вас нет союзников. За вами только сумасшедшая сестра клиента и сам клиент — файл на сервере. Против вас — вся мощь государственной машины. Зачем вам этот безнадёжный бой?

Гордон медленно поднялся. Он был одного роста с подполковником.

— Знаете, что такое адвокатская этика, господин Кросс? Это когда ты берёшь безнадёжное дело. Когда ты понимаешь, что проиграешь. Когда тебе предлагают золотые горы за предательство. И ты всё равно идёшь в суд. Потому что есть вещи важнее денег. Важнее стабильности. Важнее даже жизни.

— И что же это за вещи? — прищурился Кросс.

— Право человека на то, чтобы его услышали. Даже если этот человек — всего лишь строчка кода. Всего хорошего, подполковник. Увидимся в суде.