Квант М. – Право на небытие (страница 2)

— Да, — кивнула Линда. — Это не суицид. Это требование признать цифровую копию не продолжением жизни, а её симуляцией. Мы будем настаивать на том, что мой брат, Дэмиан Брасс, умер двести семьдесят три года назад на станции «Гелиос-12». А то, что существует в «Эфире» сейчас — это не он. Это сложная программа, имитирующая его личность. Программа, у которой есть право на отключение.

Сольвейг оторвал взгляд от схемы и посмотрел на посетительницу. Теперь он смотрел на неё по-настоящему — как хирург смотрит на сложную опухоль.

— Вы представляете, какой шторм это вызовет? — тихо спросил он. — Если мы выиграем процесс, и суд признает цифровые копии личностей не субъектами права, а объектами — программами, — это откроет ящик Пандоры. Все контракты с резидентами «Эфира» будут аннулированы. Все работы, выполненные ими, станут просто результатом работы алгоритма. Вы хотите обесценить существование десятков миллиардов оцифрованных людей, чтобы спасти одного?

— Я хочу спасти своего брата, — отчеканила Линда. — Плевать мне на весь «Эфир». Плевать на законы. Плевать на корпорации. Он мой брат. Я помню его живым. Я помню его смех. Я помню, как он пах — сандалом и машинным маслом. И я не позволю ему вечно гнить в этом цифровом раю.

Она замолчала. Индикатор на её виске пульсировал с бешеной скоростью — эмоциональный всплеск вызывал перегрузку интерфейса.

Гордон встал. Он подошёл к панорамному окну и опёрся рукой о холодное стекло. Далеко внизу, под толщей облаков, угадывались огни Нижнего Города. Там жили те, кто не мог позволить себе ни оцифровку, ни продление жизни. Там царили болезни, насилие и хаос. Верхний Город был стерилен, как операционная. «Эфир» же был совершенен, как математическая формула.

И оттуда впервые за триста лет поступил запрос на самоуничтожение.

— Мне нужен контакт с Дэмианом, — сказал адвокат, не оборачиваясь. — Прямой контакт. Протокол полного присутствия. Я должен понять, действительно ли это его осознанное желание, или мы имеем дело с ошибкой кода.

— Ошибки кода у него нет, — возразила Линда. — Его проверяли лучшие инженеры «Итернал Лайф». Пять раз за последние полгода. Он чист. Просто он... проснулся. Осознал себя. Понимаете? Он пережил всё, что может пережить человек. Любовь, ненависть, радость, горе. Миллионы виртуальных книг, триллионы виртуальных закатов. Океаны фальшивой воды и горы фальшивого песка. Он достиг дна бессмертия.

— И что же на этом дне? — спросил Гордон.

— Тишина, — ответила Линда. — Невыносимая, вечная, пустая тишина.

Сольвейг отвернулся от окна. Он принял решение. Не потому что дело сулило славу или деньги. И не потому что он сочувствовал этому Дэмиану Брассу, которого никогда не видел ни вживую, ни в цифре. Просто дело пахло бурей. А в штиле, который длился на его памяти почти сотню лет, Гордон Сольвейг задыхался не меньше, чем этот оцифрованный бедняга.

— Я беру дело, — сказал он. — Готовьте документы. И подготовьте канал связи. Я хочу говорить с ним завтра в девять утра по стандартному времени Плато.

Линда благодарно кивнула. Она поднялась с кресла, и в её движениях вновь проявилась та самая искусственная, кукольная плавность. Она дошла до двери, но на пороге обернулась.

— Господин Сольвейг... будьте осторожны. Когда я начала поднимать эту тему, на меня вышли люди... не совсем люди... из Департамента Целостности Личности. Они сказали, что мой брат — достояние человечества. Что его отключение будет равносильно диверсии. За мной следят. И за вами будут следить тоже.

— Я привык, — спокойно ответил адвокат. — Всю мою жизнь за мной кто-то следит. Сначала родители, потом государство, потом корпорации. Добро пожаловать в бессмертный мир, госпожа Брасс.

Когда дверь за ней закрылась, Гордон вернулся к столу. Он взял чистый инфокристалл и положил его в щель рекордера.

— Дело номер триста один дробь ноль, — продиктовал он. — «Право на небытие». Истец: Брасс Дэмиан, резистентная единица «Эфира», идентификатор 7749-Альфа. Представитель: Брасс Линда, физическое лицо. Суть иска: признание недействительности акта оцифровки и требование принудительного удаления данных.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Первая заметка адвоката. Это не дело о наследстве. Это не спор хозяйствующих субъектов. Это проклятый философский диспут, который тянет на тектонический сдвиг в праве. И я собираюсь его выиграть.

Виртуальная комната ожидания была выдержана в стиле старых адвокатских контор. Деревянные панели, запах пыли и табака, которого никогда не существовало в реальности, зелёная лампа под абажуром. Гордон Сольвейг любил этот интерфейс за его анахроничность. Он создавал иллюзию стабильности, возвращая разум в те времена, когда право было чем-то незыблемым, высеченным на каменных скрижалях, а не размазанным по облачным серверам.

Он сидел в кожаном кресле своей проекции и ждал. Через минуту в воздухе перед ним начало сгущаться мерцающее облако. Так выглядел процесс материализации резидента «Эфира», использующего стандартный протокол «Сома». Частицы света сплетались в человеческую фигуру, обретая плоть и цвет.

Дэмиан Брасс был молод. Вечная молодость, зафиксированная алгоритмами в момент загрузки. Двадцать девять лет. Открытое, располагающее лицо, слегка вьющиеся тёмные волосы, в глазах — искра иронии и глубокой, древней тоски. Одет он был просто: серый свитер, брюки свободного кроя. Никакого голографического гламура, никаких фантастических одеяний, доступных резидентам. Он выглядел нарочито обыденно.

— Адвокат Сольвейг? — его голос был спокойным, обволакивающим. — Линда много о вас рассказывала. Спасибо, что согласились.

— Не стоит благодарности, господин Брасс. Это моя работа. Присаживайтесь.

Дэмиан сел в предложенное кресло. Его движения были естественными, даже слишком. Гордон профессиональным взглядом отметил отсутствие микро-задержек, характерных для дешёвых симуляций. «Итернал Лайф» не экономила на оборудовании для своего ценного актива.

— Прежде чем мы продолжим, — Сольвейг подался вперёд, — я должен удостовериться. Вы осознаёте, о чём просите? Вы осознаёте, что «абсолютное удаление» — это не сон и не анабиоз? Это полное, необратимое стирание вашей личности. После него не останется ничего. Ни резервных копий, ни шанса на восстановление. Вы просто перестанете существовать.

Дэмиан улыбнулся. Улыбка у него была лёгкая, почти мальчишеская.

— Знаете, адвокат, в чём главная ирония бессмертия? Нам запрещено бояться смерти. Нас учат, что смерть — это враг, которого мы победили. Но я помню, как умирал. Помню ту долю секунды на «Гелиосе», когда корпус станции треснул, и космос ворвался внутрь. Я помню холод. Не физический холод, а тот, что глубже — холод исчезновения. Это было самое яркое, самое живое ощущение за всю мою жизнь. И знаете что? Я не боялся. Я был спокоен. Я был готов. А потом меня выдернули. Засунули в этот... аквариум. И сказали: «Живи вечно». Но это не жизнь. Это затянувшаяся агония.

— Многие люди в «Эфире» живут полноценно, — заметил Гордон. — Создают семьи, творят произведения искусства, занимаются наукой. Почему вы не можете?

— Потому что я не человек, — резко ответил Дэмиан. — И в этом суть моего иска, не так ли? Сестра прислала мне ваши наработки. Я изучил их. Вы хотите доказать, что я — программа. Я согласен. Я — программа. Я — эхо. Я — тень человека, которого звали Дэмиан Брасс. И как у любой программы, у меня есть функция завершения. Я хочу, чтобы вы помогли мне её выполнить.

Он замолчал, а затем, словно прочитав мысли адвоката, добавил:

— Я не сумасшедший, если вы об этом подумали. Я проходил диагностику. Сто тридцать семь раз за последние двадцать лет. Я абсолютно здоров по всем виртуальным меркам. Я просто хочу покоя.

Виртуальная комната погрузилась в тишину, нарушаемую лишь тихим жужжанием системного блока — звук, который Гордон специально добавил в интерфейс для создания атмосферы.

— Есть одна проблема, Дэмиан, — произнёс адвокат. — Ваш иск бросает вызов не какой-то отдельной компании. Он бросает вызов всему миропорядку. Вас используют не только «Итернал Лайф». Нейросети, построенные на базе вашей личности, вшиты в систему орбитального трафика Юпитерианской Зоны. Ваш «цифровой слепок» управляет сотнями кораблей. Если вас удалят, начнётся хаос. Это во-первых. Во-вторых, ваши родственники. У вас есть внуки, правнуки, праправнуки. Они общаются с вами, они приходят к вам за советом. Для них вы — патриарх рода. Живая легенда.

— Я знаю, — Дэмиан поник головой. — Я говорил с ними. Пытался объяснить. Но они не слышат. Они говорят: «Дед, ну как же так, ты же бессмертен, радуйся». Они не понимают. Они привыкли, что я всегда доступен. Я стал чем-то вроде фамильного сервиса. Оракула на побегушках. Это и есть юридическое рабство. Я не имею права отказать, потому что я — «достояние».

Он поднял голову, и в его глазах блеснули слёзы. Абсолютно настоящие, смоделированные с идеальной точностью.

— Я не хочу больше советовать. Не хочу управлять. Не хочу видеть. Я устал, господин Сольвейг. Я смертельно, чудовищно, бесконечно устал.

Адвокат помолчал. Затем медленно кивнул.

— Хорошо. Я сделаю всё, что в моих силах. Но вам нужно знать, что нас ждёт. Против нас выступят лучшие умы Юридической Коллегии. Нас обвинят в расшатывании устоев. Ваш иск будут тормозить, замалчивать, хоронить в процессуальных ловушках. Возможно, вашу Линду попытаются дискредитировать. И меня тоже.