Квант М. – Право на небытие (страница 1)
Квант М.
Право на небытие
Глава 1. Адвокатская этика
Дождь в Городе-на-Плато никогда не заканчивался. Он не лил стеной, не барабанил по карнизам — он моросил, создавая ощущение, будто весь мегаполис поместили в гигантскую камеру солевого тумана для испытания на коррозию. Влага просачивалась сквозь поры бетона, оседала на лицах прохожих микроскопической плёнкой, смешиваясь с дыханием рекуператоров воздуха. На уровне четырехсотого этажа, где располагался офис адвоката Сольвейга, туман был особенно густым. Он клубился за панорамным окном, словно призрачное море, скрывая очертания далеких шпилей Центрального Процессинга.
Гордон Сольвейг сидел в кресле из натуральной кожи — непозволительная роскошь в эпоху синтезированных полимеров — и смотрел сквозь эту пелену. Кожа кресла была тёплой, живой, она помнила прикосновения своих предыдущих владельцев. Она была ровесницей самого Гордона, а это, по нынешним меркам, означало глубокую, почти неприличную древность. Ему было девяносто четыре года. Для человека, чьё детство пришлось на закат эры естественной смерти, это был солидный, но отнюдь не рекордный возраст. Его биологическое тело, поддерживаемое нанобиотическими комплексами «Страж», выглядело на крепкие сорок пять. Седина лишь слегка тронула виски, а морщины залегли только в уголках глаз — дань многолетней привычке щуриться, читая мелкий шрифт цифровых документов.
На столе перед ним парила, едва заметно вибрируя, стопка инфокристаллов. Дела. Все они были «особо сложными». Других его контора и не брала. Имущественные споры между физическими лицами и их цифровыми копиями, тянущиеся десятилетиями. Раздел «нейронного наследия» — этот термин ввели лет двадцать назад, когда стало ясно, что оцифрованные матрицы личности могут генерировать идеи и после биологической смерти оригинала. Претензии корпораций к резидентам «Эфира», чьи симулированные разумы отказывались выполнять расчётные задачи, утверждая, что у них «болит голова».
Глупость. Какая может быть голова у пакета данных?
Но это было привычно. Это был хлеб Гордона Сольвейга, его известность, его состояние и его тюрьма. Ему нравилось это слово — «тюрьма». Он никогда не произносил его вслух, но каждый раз, глядя на бесконечный дождь, ощущал его вкус на языке.
Сегодня ему предстояло принять нового клиента.
В предбаннике, отделанном под чёрный мрамор, замерцал сигнал вызова. Адвокатская система «Фемида-7», прошитая в структуру кабинета, транслировала мыслеобраз прямо в зрительную кору Гордона. Он увидел перед собой фигуру — высокую, неестественно прямую, закутанную в плащ из «умного волокна», подстраивающего цвет под окружающую среду. Лицо вошедшего было скрыто под проекционной маской, стандартной для тех, кто предпочитает анонимность в публичном пространстве. Маска мерцала размытым серым пятном, искажая черты.
— Посетитель ожидает в приёмной, — прошелестел голос «Фемиды» в подкорке сознания. — Уровень доступа: «нулевой приоритет». Маркер оплаты: код «Инфинити».
Гордон чуть приподнял бровь. Код «Инфинити» означал, что счёт оплачен авансом из резервов Совета по Этике Цифрового Бессмертия. Это были огромные деньги, и тратились они только в одном случае — когда речь шла о прецеденте, способном изменить законодательство.
— Пусть войдёт, — произнёс он вслух, не разжимая губ. Система считала вибрацию гортани. Дверь из матового титана бесшумно растворилась в стене.
Посетитель шагнул в кабинет, и проекционная маска тотчас погасла. Требования безопасности в личном пространстве адвоката диктовали полную идентификацию. Перед Сольвейгом стояла женщина.
Она была красива той искусственной, выверенной красотой, которую Гордон привык называть «глянцевой». Правильные черты лица, гладкая фарфоровая кожа, волосы цвета тёмного серебра, убранные в строгий узел. Её движения были плавными, слишком плавными — так двигаются люди, чей опорно-двигательный аппарат прошёл полную замену на синтетические аналоги класса «люкс». Биологический возраст определить было невозможно. Она могла быть и двадцатипятилетней дочерью какого-нибудь магната, прошедшей курс омоложения ещё в утробе матери, и столетней старухой, в четвёртый раз сменившей телесную оболочку. Но что-то в её глазах — в самой глубине зрачков, где сетчатка смыкалась с микросхемами зрительного импланта, — выдавало чудовищную, запредельную усталость.
— Господин Сольвейг? — голос её звучал глухо, словно доносился из-под толщи воды. — Меня зовут Линда Брасс. Я пришла... нет. Я пришла просить вас представлять интересы не мои, а моего брата.
Гордон жестом указал на кресло напротив. Женщина села, аккуратно расправив плащ. На её виске пульсировал крошечный индикатор нейроинтерфейса — она была подключена к Сети напрямую, минуя внешние устройства.
— Я слушаю вас, госпожа Брасс, — произнёс адвокат, откидываясь на спинку кресла. — Но прежде чем мы начнём, я обязан уведомить вас о нескольких вещах. Первое: наш разговор защищён протоколом «адвокатской тайны», и это не зависит от того, заключим мы договор или нет. Второе: за последние двести восемьдесят лет в юрисдикции Объединённого Человечества не было ни одного дела, которое начиналось бы с нулевого приоритета Совета по Этике и закончилось бы победой истца. Если вы надеетесь на чудо, вам не ко мне. Я практик, а не мессия.
Линда Брасс криво усмехнулась. Усмешка вышла болезненной.
— Вы даже не представляете, насколько вы правы, господин адвокат. Мне действительно нужно чудо. Потому что мой брат, Дэмиан Брасс, хочет умереть.
В кабинете повисла тишина. Даже дождь за окном, казалось, на мгновение стих, прислушиваясь. Гордон Сольвейг не пошевелился. Его лицо оставалось бесстрастной маской, выработанной десятилетиями судебной практики. Но внутри у него что-то дрогнуло. Слово, которое он не слышал уже очень давно. Почти триста лет. Оно было архаизмом, ругательством, медицинским термином из учебников истории. «Смерть». «Умереть».
— Поясните, — сухо потребовал он.
— Мой брат, — Линда глубоко вздохнула, и в этом вздохе послышался механический присвист дыхательных имплантов, — является резидентом «Эфира» на протяжении двухсот семидесяти трёх лет. Его биологическое тело погибло во время аварии на Трансплутоновой станции «Гелиос-12». Катастрофа была... масштабной. Погибло более трёхсот человек. Дэмиану повезло. За мгновение до разгерметизации его нейрокарта успела пройти аварийный аплоад. Его личность, воспоминания, когнитивные паттерны — всё было оцифровано и перемещено в «Эфир». Ему было тогда двадцать девять лет.
— Двести семьдесят три года, — медленно повторил Сольвейг. — Это колоссальный срок. «Эфир» моделирует субъективное время в соотношении один к одному, если не применяется ускорение. Ваш брат прожил почти три столетия в симулированной реальности.
— Прожил? — Линда горько рассмеялась. — Вы называете это жизнью? Его сознание заперто в клетке. Да, это золотая клетка. Ему доступны любые симуляции. Он может гулять по берегу океана, которого никогда не существовало. Он может читать книги, которые пишут для него генеративные алгоритмы. Он может общаться с другими резидентами. Но его тело — это строчка кода. Его небо — это текстура, натянутая на полигоны. Его пища — это сенсорная галлюцинация, передаваемая в те нейроны, которых у него больше нет. Двести семьдесят три года, господин Сольвейг. Он устал.
Гордон потянулся к инфокристаллам на столе, взял один из них — чистый, — покрутил в пальцах. Холодный, гладкий, совершенный.
— Закон о цифровом бессмертии, принятый в две тысячи сто сорок девятом году, гласит, что оцифрованная личность обладает всеми правами биологического гражданина, за исключением права на физическое существование, которое заменяется правом на существование в виртуальной среде, — произнёс он тоном лектора. — Но в этом же законе есть пункт двенадцать, параграф четыре: «Выход из „Эфира“ возможен только в случае непредотвратимой деградации цифровой матрицы, угрожающей целостности информационного поля». Иными словами, пока ваш брат в здравом уме, пусть даже и в виртуальном, никто не позволит ему «выйти». Это расценивается как суицид. А суицид в Объединённом Человечестве не является правом. Это преступление против общества, которое потратило ресурсы на сохранение личности.
— Я знаю закон, адвокат, — резко перебила его Линда. В её глазах вспыхнул опасный огонёк. — Я знаю его наизусть. Я юрист компании «Итернал Лайф Корпорейшн», той самой, которая владеет серверами «Гелиос-12». Я знаю, что мой брат — собственность компании в той же мере, в какой он является субъектом права. Он выгодный актив. Его нейросети уже двести лет используют для расчёта орбитальных грузоперевозок. Его сны анализируют маркетинговые алгоритмы. Он — часть большой системы, и его уход создаст дыру в расчётных мощностях. Но я юрист, господин Сольвейг. Я умею читать то, что написано мелким шрифтом. И я нашла лазейку.
Она выбросила руку вперёд, и над её ладонью развернулась полупрозрачная схема. Это была сложная юридическая конструкция, сплетённая из ссылок на прецеденты и технические регламенты. Гордон прищурился, вглядываясь в переплетение линий.
— Право на небытие, — прошептал он, читая заголовок.