Квант М. – Последний карабин (страница 2)

И у него есть это чудо. Цистерны, полные воды. Вездеход «Витязь», заправленный и готовый к долгому пробегу. Он мог бы доехать. Рискнув всем. Оставив станцию без защиты. Или… он мог бы передать им координаты безопасного пути, указать на старый склад горючего, который он обнаружил в сотне километров отсюда. Они могли бы дотянуть до него. А дальше… дальше они могли бы идти сюда. Но приведёт ли он их сюда? В свою крепость? В своё убежище?

Он подошёл к огромному иллюминатору, смотрящему на бескрайнюю ледяную пустыню. Там, в этой белизне, гасли жизни. Прямо сейчас. И он стоял здесь, среди тепла и света, с запасами, которых хватило бы на десятки людей. Хватило бы, чтобы спасти их.

Но что потом? Он примет их? Станет главой коммуны? Будет делить воду, еду, пространство? Люди принесут с собой проблемы, конфликты, слабость. Они могут оказаться предателями. Они могут украсть у него всё, когда он будет спать. Или, что ещё хуже, их появление привлечёт внимание. Большой караван – это маяк для корпоративных разведчиков. Он поставит крест на своей безопасности. На безопасности источника.

Он был охотником. Он привык оценивать риски. Риск выехать – огромен. Риск остаться – ноль. Логика кричала: сиди, молчи, охраняй своё. Ты не обязан никому. Твой контракт – с мёртвыми. Ты свободен.

Но почему-то в памяти всплыло лицо того одиночки, замерзшего в снегу. Его глаза, остекленевшие, полные недоумения. Он тоже просто хотел пить.

Егор с силой тёр виски. Внутри закипела ярость. Ярость на мир, который поставил его перед таким выбором. На себя – за то, что эта дилемма вообще его трогает. Он выживал слишком долго, чтобы позволить себе слабость. Слабость убивает.

Он вернулся к рации. Палец повис над клавишей передачи. Он мог ответить. Сказать: «Держитесь. Я еду». Или: «Идите по такому-то азимуту, там склад». Или просто: «Полюс-17» необитаем. Никто вам не поможет».

Тишина в наушниках давила на барабанные перепонки. Белый шум превращался в навязчивый звон.

Внезапно на одном из мониторов системы безопасности вспыхнул красный индикатор. Не периметр. Глубже. Спутниковый мониторинг движения. Автоматика засекла несколько тепловых сигналов на дальнем рубеже наблюдения, в ста двадцати километрах к юго-западу. Не там, где беженцы. Совсем в другой стороне. Сигналы были чёткими, многочисленными, двигались организованно, с большой скоростью. Техника. Много техники. И шли они прямо сюда.

Корпорация. «Гидра» или «Терракот». Или обе сразу. Они не стали ждать. Они шли за своим активом.

Ледяной ком сжался у Егора в желудке. Все сомнения испарились. Враги были на подходе. Осада начинается. Выходить теперь – чистое самоубийство. А оставаться… оставаться было его долгом. Его миссией. Единственным смыслом, который он для себя нашёл за эти два года.

Он снова посмотрел на координаты, нацарапанные на клочке бумаги рядом с рацией. Двести километров на юго-восток. Беженцы. Дети.

А к юго-западу – армия.

Он медленно опустил руку. Не нажал на клавишу. Не ответил.

Но он и не отошёл от рации. Он сел, уставившись на мигающую лампочку сигнала тревоги и на листок с координатами. В голове, с холодной ясностью, рождённой в сотнях перестрелок и погонь, начал складываться план. Безумный. Самоубийственный. Единственный.

Он не мог бросить станцию. Но он не мог и оставить тех людей умирать в белом аду.

Значит, нужно было сделать невозможное: встретить угрозу здесь и успеть спасти их там. Разорваться надвое. Сыграть против двух врагов: безжалостной машины корпораций и безжалостного равнодушия ледника.

Егор Соколов поднял глаза. Взгляд был твёрдым, каменистым. В нём не осталось ни сомнений, ни страха. Только решимость и холодный расчёт охотника, загнанного в угол.

«Ладно, – тихо сказал он пустой станции. – Поиграем».

Он потянулся к рации, но не к той, что ловила крик беженцев. Он переключился на внутреннюю сеть станции и начал отдавать тихие, чёткие команды системам безопасности. Затем подошёл к сейфу, достал оттуда тяжёлые, длинные пачки – взрывчатку. Потом к стойке с оружием – взял не только карабин, но и крупнокалиберную снайперскую винтовку, и несколько дымовых гранат.

Он готовился к бою. К последнему бою на этом клочке льда. Но параллельно в его голове уже прокладывался маршрут на юго-восток. Двести километров по адскому льду. На одного. На «Витязе». С цистерной воды.

Он посмотрел в иллюминатор, где сгущались сумерки. Скоро здесь будет не тихо. Скоро лёд окрасится в другие цвета. Но сначала ему нужно было купить время. И, возможно, совершить одну, последнюю, безумную поездку.

Последний карабин готовился дать последний бой. И, может быть, совершить последнюю ошибку – по имени «милосердие».

Глава вторая. Трещина

План рождался в авральном режиме, под аккомпанемент монотонного писка тревоги и мерцания красных лампочек на панели управления. Егор двигался по станции с лихорадочной, но выверенной скоростью. Каждое действие было отточено годами одиночества и выживания: здесь поворот вентиля, там – рычаг, здесь – набор кода на бронированной панели. Станция «Полюс-17» была не просто убежищем. За два года он превратил её в крепость, а в последние месяцы – в ловушку.

Первым делом – системы жизнеобеспечения. Он перевёл их в автономный, закольцованный режим. Теперь воздух, тепло и энергия для ядра станции брались из закрытого контура, не зависящего от внешних генераторов. Внешние же источники – ветряки на соседнем хребте и резервный дизель-генератор – он заминировал. Не для уничтожения, а для контроля. Если враги захватят их, один сигнал с его пульта превратит эти ресурсы в огненный шар.

Потом – вода. Главный козырь и главная уязвимость. Он спустился в святая святых – в подземный резервуар. Гулкая тишина, синее свечение, идеальная гладь. Он подошёл к главному распределительному клапану, огромному штурвалу, похожему на корабельный. С силой провернул его. Раздался тяжелый, скрежещущий звук. Путь воде из скважины напрямую в цистерны был перекрыт. Теперь она шла по аварийной ветке – в систему охлаждения генератора и в небольшой, скрытый запасной резервуар на случай… на случай самого худшего. Основной объём был теперь заперт. И чтобы открыть его снова, нужен был или его биометрический ключ, или полчаса работы с автогеном. Он не собирался давать врагам ни того, ни другого.

Далее – периметр. Он не стал активировать все мины-ловушки сразу. Это было слишком предсказуемо. Вместо этого он задействовал систему дистанционного управления. Каждое зарядное устройство, каждую растяжку теперь можно было взвести или обезвредить с центрального пульта. Это давало гибкость. Это давало элемент неожиданности.

Работа заняла три часа. Три часа лихорадочного, сосредоточенного труда. Когда он поднялся обратно в командный зал, тело было мокрым от пота, мышцы горели, но разум оставался ледяным и острым, как осколок. Он подошёл к мониторам. Тепловые сигналы приблизились. Теперь их было чётко видно: три колонны. Две – тяжёлые машины, возможно, переделанные вездеходы на гусеничном ходу. Одна – более лёгкая, быстрая, вероятно, разведка или ударная группа. Расстояние – восемьдесят километров. При их скорости они будут здесь через полтора-два часа.

Времени почти не оставалось.

Егор повернулся к другой части консоли – к спутниковому сканеру. Он ввёл координаты беженцев. Система, медленно вращая антенну, искала хоть какое-то тепловое излучение в указанном квадрате. Минута. Две. Наконец, на экране проступили слабые, едва различимые точки. Несколько сгруппированных, почти неподвижных биосигналов. Очень слабых. Рядом – одно пятно побольше, возможно, укрытие или сломанная техника. Никаких признаков движения, активности. Они замерзали. Прямо сейчас.

Двести двадцать километров. На «Витязе», даже по относительно чистому льду, с учётом объездов торосов и разводий – минимум пять часов в одну сторону. Десять – туда и обратно. Плюс время на поиски, на эвакуацию. У него не было десяти часов. У него, возможно, не было и пяти.

Но был другой путь. Более прямой. Более безумный.

Он вызвал на экран старую карту ледовой обстановки, составленную ещё советскими полярниками и дополненную его собственными наблюдениями. Между станцией и координатами беженцев лежал не просто лёд. Там проходила зона так называемых «старых полей» – нагромождений торосов, высотой с трёхэтажный дом, перемежающихся участками молодого, непрочного льда. Далее – район, отмеченный на карте красными крестами. «Сейсмоактивная трещина». Это была гигантская расселина в леднике, глубиной в сотни метров, частично заполненная морской водой. Она была нестабильна, её края постоянно обламывались, порождая айсберги. Но именно над ней, как паутина, натягивался в зимние месяцы ледяной мост – наледь, сцементированная морозом в сорок-пятьдесят градусов. Он проверял её год назад. Мост тогда был прочным. Но с тех пор прошла зима, лето, снова зима… Любой полярник знал: ледовые мосты – вещь ненадёжная. Они могли выдержать вес человека. А могли обрушиться под вездеходом.

Прямой маршрут через мост сокращал путь почти на семьдесят километров. Это было три с половиной часа до беженцев. Но это была игра в русскую рулетку с одним патроном в барабане.

Егор закрыл глаза на секунду. Перед внутренним взором встали циферблаты, стрелки, цифры: скорость врага, расстояние до беженцев, запас топлива, прочность льда, вероятность успеха, вероятность гибели. Он складывал их в голове, как уравнение с десятком неизвестных. И ответ выходил один: нужно разделиться. Нужно быть в двух местах одновременно. А это невозможно.