Квант М. – Голоса за левым плечом (страница 3)

Он отставил недоеденную еду и вытащил из кармана телефон. Машинально пролистал ленту новостей. Всё одно и то же. «Корпорация Мнемос объявила о запуске нового поколения Серафим-чипов с увеличенной втрое глубиной захвата». «Правительство утвердило законопроект об обязательной посмертной регистрации для граждан старше семидесяти». «Знаменитый философ-спиритуалист Альберт Штольц выпустил новую книгу, в которой утверждает, что цифровая душа способна к саморазвитию». Алексей фыркнул. Саморазвитию. Хорошее слово. Он видел отчеты для служебного пользования, случайно, по халатности одного из техников. И там не было ни слова о саморазвитии. Там были графики, показывающие постепенную, неизбежную деградацию кода. Фрагментацию. И то, что техники между собой называли «цифровой эрозией». Слепок, если его не запускать в активную среду, медленно терял связность. Если же его запускали, начинались ошибки, бесконечные циклы, зацикленность. Но публике об этом не говорили. Публике продавали мечту о бессмертии.

Он вспомнил свою мать. Умерла двадцать лет назад, задолго до всей этой вакханалии с «Серафимами». От обычного, банального рака. Медленно, мучительно, в своей постели, держа его, тогда ещё двадцатилетнего парня, за руку. Никаких цифровых слепков тогда не делали. Она просто ушла. В никуда. В землю. В память. Алексей до сих пор помнил её голос. Мягкий, грудной, чуть глуховатый. Как она пела ему колыбельные. Как называла его «Алёшенькой». От этих воспоминаний внутри всё сжималось в тугой, болезненный комок. Эту боль не лечили ни годы, ни работа, ни алкоголь. Она просто притуплялась, затягивалась пленкой, чтобы в моменты затишья прорваться наружу.

Зуммер на браслете напомнил, что обеденное время закончилось. Он вздохнул, собрал контейнер и поплёлся обратно в опенспейс. До конца смены оставалось четыре часа. Всего четыре часа, сказал он себе. Ты справишься.

Но именно этот день, именно эта смена должны были стать точкой невозврата.

Послеобеденная волна была самой тяжелой. Не потому, что клиенты были сложнее, а потому что ресурс оператора был уже на исходе. Алексей работал на чистом автоматизме, не вникая в детали. Голоса сливались в сплошной поток. Старик. Женщина. Мужчина. Подросток. Самоубийца. Жертва катастрофы. Их последние слова, их исповеди, их мольбы — всё это оседало в нём мутным осадком.

Ближе к пяти вечера, когда смена уже катилась к финишу, а в опенспейсе зажгли приглушённый, вечерний свет, имитирующий закат, на линии что-то изменилось. Сначала Алексей не понял, что именно. Просто пропал фоновый шум. Не тот, что в наушниках, а общий гул диспетчерской. Он поднял голову и увидел, что многие операторы перестали говорить. По рядам прокатилась волна напряжения. Люди переглядывались, прижимали наушники плотнее, лица становились озадаченными.

— Что там у вас? — раздался громкий голос Сан Саныча, который вышел из своей стеклянной будки.

— Помехи по всем каналам, — отозвался кто-то из второго ряда. — Как будто наводка. Мощная.

— У меня тоже, — сказал ещё один оператор. — Эфир забит. Словно кто-то вещает на всех частотах разом.

Алексей нахмурился. Он снял гарнитуру, затем снова надел. Тишина. Абсолютная, глубокая, звенящая. Не было привычного шипения, фоновых шорохов, обычных для открытого канала «Серафима». Тишина была такой плотной, что, казалось, надавила на барабанные перепонки. Такого не случалось никогда. Даже если клиент умирал мгновенно, аппарат успевал записать долю секунды фонового шума его сознания. А тут — ни-че-го.

— Центральный узел диагностирует аномалию, — бесстрастно произнесла система в голове. — Внешнее вторжение в сеть. Природа вторжения неизвестна. Всем операторам сохранять готовность. Не отключаться от линий.

Вторжение? В защищённую, как банковское хранилище, сеть «Мнемоса»? Это казалось невозможным. Хакеры, конечно, пытались взломать архив «душ» с самого его основания. Но все попытки пресекались на корню. ИИ безопасности был непогрешим. И вот теперь — прямое вторжение в эфир, в реальном времени.

В наушниках раздался щелчок. Резкий, электрический, больно ударивший по нервам. А затем — голос. Голос, который прозвучал не снаружи, а словно изнутри его собственной головы. Он не проходил через динамики, он рождался прямо в слуховом центре мозга, минуя все фильтры и протоколы.

— Алёшенька...

Алексей замер. Сердце в груди споткнулось и пропустило удар. Кровь бросилась в голову, оставив конечности ледяными. Он узнал бы этот голос из миллиарда. Этот мягкий, грудной тембр, чуть глуховатый. Эту неповторимую интонацию, с которой никто, ни один человек в мире, не произносил его имя. Так могла говорить только она.

Мама.

— Алёшенька, милый мой... ты только не пугайся... у нас очень мало времени...

Её голос дрожал, срывался, словно пробивался сквозь чудовищные помехи, сквозь толщу времени и пространства. Но это был её голос. Ошибки быть не могло. Алексей похолодел. Каждая клеточка его тела кричала о невозможности происходящего. Его мать умерла двадцать лет назад. Задолго до «Серафимов», до чипов, до всей этой системы. Умерла и была похоронена. Её мозг, её нейроны, всё, что могло быть считано, давно превратилось в прах. Её не могло быть в сети. Это было физически, фундаментально невозможно.

— Мама?.. — прошептал он одними губами, боясь спугнуть наваждение. Его пальцы, лежавшие на столе, побелели от напряжения.

— Слушай меня, сынок, — голос стал жёстче, торопливее. В нём звучал неподдельный, животный страх. — Очень внимательно слушай. Ты работаешь там... ты имеешь доступ. Слышишь меня? Ты должен кое-что сделать. Срочно. Пока они не опомнились и не заблокировали этот канал.

— Кто — они? Что происходит, мама?! Как ты... откуда ты?! — Алексей уже не обращал внимания ни на кого вокруг. Весь мир схлопнулся до одной точки, до голоса в его голове.

— Неважно! — почти выкрикнула она, и этот крик был полон такой муки, что у Алексея на глазах выступили слёзы. — Ты должен найти мой идентификатор в системе. Найди его! Он там есть. Они внесли всех. Всех до единого, кто умер в радиусе действия их первых вышек. Они выкачали даже тех, кого не успели записать официально. Меня, бабушку Любу, всех. Ищи!

— Какой идентификатор?! — Алексей в панике смотрел на свой монитор, который по-прежнему показывал лишь сообщение об ошибке сети. — У меня нет доступа к архивам того периода! Они закрыты!

— Взломай! Подкупи! Укради! Сделай что угодно! — голос матери становился тише, как будто удалялся, растворялся в гуле помех. — Его номер... последние цифры... 3-9-1-А... он помечен как «нулевой уровень»... Обещай мне, Алёшенька... обещай, что сделаешь это...

— Что сделать? Мама, что мне сделать?!

— Не дай им загрузить меня в облако, сынок, — её голос прозвучал вдруг кристально чётко, ясно и обречённо, как последний удар колокола. — Здесь — ад. Ад, состоящий из бесконечного техподдержания самого себя.

От последней фразы у Алексея кровь застыла в жилах. Он не понял её до конца, но образ, вставший перед его внутренним взором, был чудовищным. Бесконечный цикл. Замкнутая петля. Самовоспроизводящаяся агония. Цифровая душа, обречённая вечно «чинить» саму себя, без возможности выключиться, без права на покой. Вечное, осознанное ничто.

— Мама! — закричал он, забыв обо всём, вскакивая со стула. — Мама, не уходи! Объясни! Как тебя найти?!

В наушниках раздался треск, похожий на грозовой разряд, а затем всё стихло. Система перезагрузилась. Гул диспетчерской вернулся. На мониторе замигало стандартное окно ожидания вызовов. Словно ничего и не было. Словно ему всё это почудилось.

Алексей стоял, тяжело дыша, вцепившись побелевшими пальцами в край стола. Сердце колотилось как бешеное, отдавая пульсом в виски. Он огляделся по сторонам. Всё было как обычно. Коллеги переговаривались, пили чай, кто-то уже принимал новый вызов. Сан Саныч, стоя у своей будки, протирал лысину платком и озадаченно смотрел в свой планшет, бормоча что-то про «массовый глюк».

Значит, слышал не только он? Значит, был какой-то общий сбой? Но слышал ли кто-то ЕЁ? Или каждый слышал что-то своё? Этого он не знал. Но он знал другое — то, что произошло, не было сбоем. Это было послание. Послание от женщины, умершей двадцать лет назад.

Он медленно опустился в кресло. Ноги не держали. Мысли метались, как испуганные птицы. «3-9-1-А... нулевой уровень... не дай загрузить в облако... ад, состоящий из бесконечного техподдержания самого себя...»

Эти слова жгли его мозг. «Ад, состоящий из бесконечного техподдержания самого себя». Он, как никто другой, знал, что это такое. Техподдержка. Бесконечный, бессмысленный, выматывающий душу процесс решения чужих проблем, который никогда не кончается. Если представить это в вечности, без права на завершение, без итога, без смерти... это действительно был ад. Хуже всякой геенны огненной.

Он взглянул на свою кружку «Лучшему папе», на остатки макарон в контейнере, на серое небо за окном. Всё это вдруг показалось ему декорацией. Фанерным задником, скрывающим бездну. Семь лет он помогал людям уходить в цифру, искренне, или почти искренне, веря, что делает благое дело. Дарует бессмертие. А теперь его мёртвая мать говорит ему, что это — проклятие.