Квант М. – Эволюция сознания (страница 4)

Краев вёл презентацию. Он был блестящ. Он говорил о прорыве, о новых рубежах человеческого духа, о миссии первопроходцев. Показывал обезличенные, приукрашенные графики успехов Семёнова (о срыве со медсестрой и чертежах рака, конечно, не было ни слова). Говорил о контроле, о безопасности, о светлом будущем, где каждый сможет раскрыть потенциал своего разума. Это была речь мессии от науки. Громов видел, как загораются глаза у программиста Козлова, как внимательно, словно оценивая задачу, слушает шахматист Гуров. Военные сохраняли каменные лица, но в их позе читалась готовность к приказу. Монах смотрел в пол, его пальцы медленно перебирали чётки.

– Доктор Громов дополнит технические детали, – с улыбкой передал слово Краев, и в его взгляде промелькнуло предупреждение: «Не подведи».

Громов встал. Он чувствовал на себе взгляды десяти пар глаз. Глаз, которые, возможно, уже через неделю будут смотреть на мир совершенно иначе. Или не будут смотреть вовсе.

– Коллеги, – начал он, и его голос прозвучал хрипло. Он откашлялся. – Технология «Мост» не является волшебной таблеткой. Это глубокое, системное вмешательство в работу вашего мозга. Ускоренная нейропластичность. Вы… не станете просто умнее. Вы начнёте воспринимать реальность иначе. Более интенсивно, более… многомерно. Это сопряжено с серьёзной нагрузкой на психику. Мы до конца не понимаем всех долгосрочных последствий. Первый субъект… – он запнулся, почувствовав ледяной взгляд Краева, – демонстрирует выдающиеся когнитивные способности, но также испытывает трудности с сенсорной интеграцией и… социальным взаимодействием. Это путь не для всех. Это тяжёлый труд. Возможно, самая тяжёлая работа в вашей жизни – остаться собой.

В зале повисла тишина. Краевская улыбка застыла. Энтузиазм на некоторых лицах сменился настороженностью.

– Вопрос, – поднял руку капитан Соболев. Его голос был низким, рубленым. – Каковы конкретные операционные улучшения? Скорость реакции, анализ тактической обстановки, принятие решений.

– Улучшения значительные, – вмешался Краев, не давая Громову ответить. – Порядка тысяч процентов в отдельных аспектах. Но, как верно заметил Леонид Викторович, это не просто «улучшение». Это качественный скачок. Вы будете видеть поле боя не как солдат, а как… стратег, видящий все ходы наперёд.

– А физические нагрузки? – спросила альпинистка Скалова. – Мозг потребляет много энергии. Что с телом?

– Потребление глюкозы и кислорода мозгом возрастает катастрофически, – честно сказал Громов. – Потребуется усиленное питание, постоянный мониторинг. Тело… может стать обузой. Вам будет на него попросту наплевать.

– И что с душой? – тихо спросил монах отец Алексей, поднимая глаза. Они были удивительно спокойными и глубокими. – Где в этом «качественном скачке» место для души? Для смирения? Для молитвы?

Краев засмеялся, добродушно, снисходительно.

– Отец Алексей, мы как раз и надеемся, что вы нам поможете это выяснить. Расширит ли технология связь с божественным или… заменит её. Это один из самых интригующих вопросов нашего проекта.

Интервью длилось ещё три часа. Громов чувствовал себя предателем. Он должен был отговорить их, испугать, вывести из игры. Но каждый его осторожный намёк на опасность парировался Краевым, оборачивался в пользу проекта. «Трудности есть у любого прорыва». «Цена велика, но и награда соответствует». «Вы – избранные, сильнейшие».

К вечеру, после изматывающих психологических и медицинских тестов, отбор был завершён. Краев, вопреки ожиданиям Громова, не взял всех. Он отобрал четырёх: капитана Соболева, программиста Козлова, шахматиста Гурова и… монаха. Этот выбор был многозначительным. Военный, логик, стратег и мистик. Краев собирался тестировать технологию на всём спектре человеческого сознания.

Громов, убитый, пошёл в медицинский блок. Он нуждался в тишине, в одиночестве. Но, подойдя к палате Семёнова, он застыл на пороге.

Алексей не спал. Он сидел на полу, спиной к стене, и перед ним были разложены десятки листов с теми самыми фрактальными узорами. Он рисовал не карандашом, а… собственным пальцем, макая его в стакан с водой и выводя на бумаге влажные, быстро исчезающие линии. Но линии эти складывались в нечто. Его руки двигались с неестественной, механической точностью.

– Леонид, – сказал Семёнов, не оборачиваясь. Его голос был сухим шелестом опавших листьев. – Ты привёл новых. Четверо. Один пахнет порохом и холодной сталью. Другой… пустотой между цифрами. Третий видит доски. А четвёртый… четвёртый пытается услышать тишину за шумом. Как и я.

Громов переступил порог. Воздух в палате был тяжёлым, насыщенным озоном и чем-то ещё – сладковатым, как перезрелые фрукты.

– Как ты…?

– Их шаги. Вибрации в полу. Микроколебания воздуха от их голосов в коридоре два часа назад. Твой пульс участился, когда ты вошёл в зал. Это простые данные. Мозг просто… сводит их воедино, – Семёнов наконец повернул голову. Его глаза были огромными, тёмными, с расширенными зрачками. В них не было безумия. Была усталость. Бесконечная, вселенская усталость. – Ты хочешь меня отключить.

Громов онемел. Он не мог солгать. Не этому взгляду.

– Да. Потому что то, что с тобой происходит… это не эволюция. Это пытка.

– Пытка – это незнание, – философски заметил Семёнов. – А я знаю слишком много. Но ты не прав, Леонид. Отключать уже поздно.

– Почему?

– Потому что «Мост» – это не просто интерфейс. Он научился. Он встроился в паттерны. Он стал частью процесса. Если ты его физически отключишь, это будет как… отрезать половину мозга. Я умру. Или превращусь в овощ. Но я и так умираю, – он посмотрел на свои мокрые от воды пальцы. – Понимаешь, я начал слышать не только шум из будущего. Я начал слышать прошлое. Отпечатки. Стены этой комнаты… они помнят. Помнят страх подопытных животных, которые были здесь до ремонта. Помнят разговоры строителей. Это не метафора, Леонид. Информация не исчезает. Она впечатывается в материю. В спин электронов, в колебания квантовых полей. И мой мозг теперь настроен на эту… плёнку мироздания. Это и есть шум. Голос самой материи. И он… не дружелюбный.

Он поднялся с пола, движения его были плавными, словно лишёнными инерции. Подошёл к стеклу. Снаружи был день, но из-за тонировки мир казался серым и плоским.

– Они идут. Новые. И они принесут с собой свои миры. Свои шумы. И тогда… тогда начнётся настоящий хаос. Разные реальности столкнутся здесь, в этом здании. Он этого хочет. Краев. Он чувствует силу, но не понимает её природы. Он думает, что сможет управлять ураганом, встав в его центр.

– Алексей, мы должны попытаться…

– Ты должен наблюдать, – резко оборвал его Семёнов. – Записывать. И когда придёт время… не отключать меня. Уничтожить.

– Что?!

– Уничтожить. Весь блок «Гиперион». И меня в нём. И всех новых. Это единственный способ. Потому что то, что мы разбудили, не должно выйти наружу. Ты думаешь, я рисую узоры? – он махнул рукой на листы на полу. – Это не узоры. Это карта распространения. Пси-вируса. Информационного патогена. Эволюция сознания, Леонид, – он горько усмехнулся, – это заразно.

Громов отшатнулся. Он смотрел на этого человека, своего друга и коллегу, и видел в нём пророка апокалипсиса. Сумасшедшего? Или единственного трезвого в этом безумном мире?

– Я не могу этого сделать.

– Тогда научись жить с последствиями. Или умри вместе со всеми. Выбор за тобой, – Семёнов снова отвернулся к окну, замкнувшись в себе. Разговор был окончен.

Громов вышел, его колени подкашивались. Вера ждала его в соседней комнате наблюдения, её лицо было искажено ужасом.

– Ты слышал?

Он кивнул.

– Он говорит о заразе… это невозможно. «Мост» – аппаратный интерфейс.

– А если дело не в «Мосте»? – прошептала Вера. – А в самом состоянии? В изменённом режиме работы мозга? Если он, как антенна, начинает резонировать и… настраивать другие мозги вокруг? Как камертон? Мы же не знаем пределов нейропластичности под воздействием таких полей!

Они смотрели друг на друга, и в их глазах читалось одно: они стояли на краю пропасти, гораздо более глубокой, чем предполагали.

Процедуры для второй группы начались через два дня. Краев, наученный опытом с Семёновым, решил не делать всех одновременно. Первым под «Мост» лёг капитан Соболев. «Стальной фундамент», как называл его Краев.

Громов наблюдал за операцией с тем же леденящим ужасом, что и в первый раз. Но на этот раз всё прошло… слишком гладко. Соболев, человек несгибаемой воли, перенёс активацию, стиснув зубы. Его показатели зашкаливали, но не выходили за пределы смоделированных коридоров. Через шесть часов он пришёл в сознание. И первое, что он сделал – попросил отчёты о текущей мировой обстановке и… шахматную доску.

Его трансформация была иной. Не мистической, как у Семёнова, а предельно прагматичной. Его аналитические способности взлетели до небес. За полчаса он проанализировал стратегическую карту условного театра военных действий, предложив три непредсказуемых, блестящих сценария, над которыми компьютеры бились бы неделями. Он обыгрывал Гурова (ещё не прошедшего процедуру) в шахматы вслепую, на десяти досках одновременно, при этом мониторя показатели своих жизненных функций и комментируя погрешности в работе аппаратуры. Но что пугало – в его глазах исчезло всякое человеческое тепло. Он смотрел на людей, в том числе на Громова и Веру, как на полезные или бесполезные элементы системы. Он стал идеальной военной машиной. И, казалось, был этим вполне доволен.