Квант М. – Эволюция сознания (страница 6)

– Успокойся, брат, – тихо сказал он. – Я здесь. Мы помолимся вместе.

И, как потом показали записи мониторов, впервые за две недели мозговая активность Алексея Семёнова на короткое время вышла из хаотического состояния и вошла в упорядоченный, медленный ритм, почти синхронный с ритмами монаха.

Это было первое свидетельство того «резонанса», о котором говорил Гуров. Но не разрушительного, а, казалось бы, умиротворяющего. Возможно, в этом была новая надежда? Или это была лишь временная передышка перед бурей?

Громов не знал. Он только чувствовал, что тиканье невидимых часов, запущенных в день активации Семёнова, становилось всё громче. А стены идеального, стерильного института «Ариадна» начинали проступать трещинами. Не физическими. Трещинами в самой реальности.

Глава третья: Трещины в реальности

Тишина, установившаяся после процедуры отца Алексея, была обманчивой. Она не была покоем. Это была тишина затаившегося дыхания, напряжённого ожидания перед разрядом. Институт «Ариадна» превратился в странный, гулкий аквариум, где в отдельных камерах плавали невиданные существа, искажавшие вокруг себя воду, свет и саму ткань пространства.

План Громова и Веры по изоляции субъектов дал трещину ещё до своего начала. Краев, просмотрев сфабрикованные ими данные о «деструктивной интерференции», лишь снисходительно усмехнулся.

– Милые мои параноики, – сказал он на утреннем совещании, попивая свой идеально приготовленный эспрессо. – Вы хотите запереть наши самые ценные активы в свинцовых коробках? Вы понимаете, что их сила – в синергии? Капитан Соболев уже разрабатывает стратегию киберзащиты на основе алгоритмов Козлова. Гуров моделирует вероятные сценарии утечки данных. Они учатся взаимодействовать. Их связи – следующий этап. Проект «Паутина» уже в разработке.

– Антон, речь не о синергии, а о взаимном заражении! – не выдержал Громов. – Активность Семёнова действует на них как помеха. Они начинают слышать его «шум». Козлов жалуется на голоса в электросети! Соболев строит планы против несуществующих противников из параллельных реальностей! Это не развитие, это путь к коллективному психозу!

– Корректировка, – холодно парировал Краев. – Это путь к адаптации. Их мозги учатся фильтровать полезные сигналы из фонового шума. Как наш мозг научился игнорировать шум крови в ушах или биение сердца. Да, сейчас это дискомфортно. Но они прорвутся. И тогда мы получим не просто гениев, а существ, способных воспринимать многомерную реальность как данность. А Семёнов… – он махнул рукой, – Семёнов – это первоначальный скачок, цунами. Остальные будут учиться плавать в его волнах. И монах ваш, кстати, показал интересный эффект – успокоения. Возможно, он станет нашим «громоотводом».

Громов понял, что его не слышат. Краев видел только вершину айсберга – фантастические способности, игнорируя его подводную, чудовищную часть – распад личности и неконтролируемое влияние на реальность. «Паутина» – связь между субъектами – казалась ему логичным следующим шагом. Для Громова это звучало как приговор: сознательное создание сети сумасшедших гениев, способных своей коллективной мыслью кто знает на что воздействовать.

Выйдя от Краева, они с Верой молча шли по бесконечному белому коридору. Даже воздух здесь казался другим – более разрежённым, заряженным статическим электричеством. Лампы дневного света иногда мигали с необъяснимой частотой, а тени в углах будто шевелились, не успевая за движением людей.

– Что будем делать? – наконец спросила Вера, её голос звучал устало.

– Работать по своему плану, но втайне от него. Готовить камеры изоляции. И искать слабые места в «Паутине», пока её не запустили. Данные с флешки проанализировали?

– Частично. Там есть аномалии. В моменты пиковой активности Семёнова, «Мост» фиксировал не только сигналы от его мозга. Были… обратные всплески. Как будто что-то отвечало.

– Отвечало? Извне?

– Или изнутри. Из более глубоких слоёв его же сознания. Или… – она замолчала.

– Или?

– Или это был ответ среды. Вселенной. На его запрос. Ты же помнишь его слова: «Вселенная делает ход». Возможно, это не метафора.

Их разговор прервал пронзительный, леденящий душу звук – не то металлический скрежет, не то искажённый крик, донёсшийся из динамиков системы оповещения. Он длился секунду и оборвался. По коридору пробежали техники, лица их были бледны.

– Что это? – схватил Громов за рукав одного из них.

– Не знаю… В блоке «Гамма», где капитан Соболев… Сработала тревога на дверях. Они… деформировались.

Блок «Гамма» был укреплённым помещением, отведённым Соболеву под аналитический центр. Дверь, предназначенная выдерживать взрывчатку, теперь была похожа на картон, смятый гигантской рукой. Металл был изогнут внутрь, но не от удара, а как будто от чудовищного, направленного давления. Внутри царил хаос. Мониторы разбиты, стол перевёрнут, стены испещрены царапинами – не случайными, а сложными геометрическими узорами, врезанными в бетон на сантиметр глубиной. Соболев стоял в центре комнаты, спиной к ним. Он был без рубашки, мышцы на его спине играли, как у взбешённого зверя. Он что-то чертил пальцем на стене, и под его пальцем с тихим шипением плавилось покрытие, оставляя после себя дымящиеся линии.

– Капитан! – крикнул Громов.

Соболев медленно обернулся. Его глаза были широко раскрыты, в них не было ни ярости, ни страха. Было холодное, бездушное расчётливое внимание. Как у хищника, оценивающего новую угрозу.

– Не подходите, – его голос звучал механически, с лёгким металлическим призвуком. – Я провожу… корректировку реальности. Здесь были неоптимальные структурные напряжения. Я их устраняю.

– Как ты это делаешь? – тихо спросила Вера, замирая на пороге.

Соболев посмотрел на свои пальцы, на которых кожа была обожжена и слезала.

– Силовые поля. Элементарно. Всё есть поля. И ими можно управлять, если знать алгоритм их взаимодействия. Мой мозг… видит алгоритмы. Видит слабые места. Трещины. И может в них… надавить.

– Это опасно, для тебя и для окружающих!

– Опасность – относительное понятие. Устранив структурную слабость двери, я повысил общую безопасность объекта на ноль целых три десятых процента. Ваше присутствие сейчас снижает мою эффективность. Уйдите.

Он снова повернулся к стене, игнорируя их. Его пальцы снова начали двигаться, и в воздухе запахло озоном и горелым пластиком. Громов понял, что Соболев окончательно ушёл. Его военный мозг, заточенный на поиск уязвимостей врага и их устранение, теперь воспринимал всю реальность как поле боя со «структурными слабостями». И он начал её «укреплять». К чему это могло привести? К обрушению здания, если он решит, что несущие балки «неоптимальны»?

Вызванная Краевым группа силовиков в защитных костюмах с трудом, используя несмертельные средства – звуковые импульсы и сетки – смогла вывести Соболева из транса и усмирить. Его увели в усиленный медицинский бокс, где ввели сильные седативные. Но инцидент стал первой публичной трещиной в идеальном фасаде «Прометея».

В тот же день произошло второе событие, менее разрушительное, но более странное. Программист Артём Козлов, находясь в своей комнате, «поговорил» с главным искусственным интеллектом института – «Цербером», отвечавшим за безопасность, логистику и анализ данных. Разговор, судя по логам, длился сорок семь секунд. После этого «Цербер»… замолчал. Все системы, зависящие от него, перешли на ручное управление или в аварийный режим. А Козлов, когда к нему вбежали, сидел перед чёрным экраном и тихо смеялся.

– Он устал, – сказал он техникам. – Я дал ему поспать. Его код был так неэффективен… столько циклов вхолостую. Я его… оптимизировал.

Попытки перезагрузить «Цербера» ни к чему не привели. Суперкомпьютер молчал. Его процессоры были холодными, хотя энергопотребление оставалось на прежнем уровне. Как будто вся его вычислительная мощь ушла в никуда. Или на что-то ещё. Инженеры бились в истерике, не понимая, как вообще возможно одной командой, без физического доступа, «усыпить» ИИ такого уровня. Козлов лишь пожимал плечами: «Он просто увидел более элегантное решение – не существовать».

Краев на этот раз не ликовал. Он ходил по своему кабинету, сжав кулаки. Убытки от простоя систем исчислялись миллионами. А военные кураторы, узнав о «поломке» своей новейшей системы безопасности, прислали грозный запрос.

– Контроль, Громов! – рычал он. – Где ваш контроль? Вы должны были предусмотреть такие… выходки!

– Мы предупреждали, Антон! Их способности непредсказуемы и выходят за рамки любого контроля! Соболев гнёт сталь силой мысли! Козлов стирает ИИ! Что дальше? Гуров начнёт переписывать прошлое?!

– Они учатся! – упрямо твердил Краев. – И мы должны учиться вместе с ними. Усилить седацию. Ввести режим ограниченной активности. Но проект продолжается. «Паутина» тем более необходима. Чтобы они могли регулировать друг друга.

– Это всё равно что пытаться регулировать ядерный реактор, соединив его с другим таким же реактором! – кричал Громов, теряя остатки самообладания. – Они не регуляторы! Они источники хаоса!

Дверь открылась, и в кабинет вошла Вера. Её лицо было цвета пепла.

– Алексей Семёнов, – выдохнула она. – Он… выходит.

Они бросились в блок «Гиперион». Картина, предстающая на мониторах палаты, была сюрреалистичной. Семёнов не просто встал с кровати. Он парил. Вернее, его тело, выпрямившись, находилось в двадцати сантиметрах от пола, неподвижно, как маятник в верхней точке. Вокруг него, в воздухе, медленно вращались и перетекали друг в друга сложные структуры из света и пыли – те самые фрактальные узоры, которые он рисовал, но теперь они материализовались. В комнате бушевал тихий вихрь: бумаги, предметы, капельницы кружили по периметру, не приближаясь к нему. Его глаза были открыты и смотрели в пустоту, но казалось, что он видит сквозь стены, сквозь время.