Квант М. – Эволюция сознания (страница 5)

Вторым стал Артём Козлов, программист. Его мозг, и без того ориентированный на логические структуры, после активации «Моста» начал воспринимать мир как исполняемый код. Он видел алгоритмы в падении капель дождя, в движении людей по коридору. Он мог взглянуть на работающий сложный софт и сразу, без отладки, указать на три критические уязвимости и предложить более элегантное решение. Но он тоже начал меняться. Он перестал спать, утверждая, что сон – «неоптимизированная процедура, трата тактов». Он говорил с машинами. Буквально. И, что самое жуткое, машины, казалось, начинали его слушаться. Системы безопасности, лифты, даже чайник в его палате – всё работало с микронными отклонениями от программ, как будто подстраиваясь под его мысленный запрос. «Он настраивает резонанс, – сказала Вера, изучая данные. – Его мозговые волны начинают влиять на простые микропроцессоры. Это… телекинез на уровне машинного кода».

Третьим был шахматист Гуров. Его разум, всю жизнь имевший дело с абстрактными пространствами и стратегиями, после включения «Моста» создал свою вселенную. Он перестал воспринимать реальность как нечто данное. Для него это была сложная, многоуровневая игра, где каждый человек, каждое событие – фигура или ход. Он мог предсказать с пугающей точностью, кто и что скажет через пять минут, как сложится разговор, какой выбор сделает человек в стрессовой ситуации. Он начал строить «деревья вероятностей» в уме, и они простирались на дни вперёд. Но и он платил цену. Он потерял интерес к реальной игре, к реальным людям. «Зачем играть в куклы, когда видишь ниточки?» – сказал он однажды Громову. Его личность растворялась в холодном, расчётливом наблюдении.

И наконец, отец Алексей. Монах. Его процедура была отложена – Краев наблюдал за другими, накапливая данные. Но сам отец Алексей, живший в специально оборудованной келье в одном из корпусов, вёл себя странно. Он много молился. Но не так, как раньше. Он мог часами сидеть в позе лотоса, его энцефалограмма показывала состояние глубокого, но невероятно активного транса. И он, никогда не видевший Семёнова, начал говорить о «шуме». «Мир кричит от боли, доктор, – сказал он Громову. – И крик этот становится громче. Я слышу его здесь, в тишине своей клетки. Ваш первый пациент… он стал фокусом этого крика. Я молюсь, чтобы Господь дал мне силы не услышать того, что услышал он».

Алексей Семёнов тем временем становился всё более призрачным. Он почти перестал есть, поддерживая жизнь капельницами. Он только рисовал свои фракталы, которые с каждым днём становились сложнее, превращаясь в трёхмерные модели, которые он строил из подручных материалов – пластиковых стаканчиков, проводов, бумаги. Эти модели были красивыми и жуткими. И в них, как утверждала Вера, проводившая тайный анализ, была скрыта математическая последовательность, описывающая некий процесс экспоненциального роста с точкой сингулярности. Точкой, которая, по расчётам, наступила через одиннадцать дней.

Краев же ликовал. Каждый новый субъект подтверждал его правоту. Военные из «Синергии» уже тестировали Соболева на симуляторах, и результаты были ошеломительными. Козлов написал за сутки ядро новой операционной системы, которая могла произвести революцию в кибербезопасности. Гуров предсказал падение ключевой биржевой акции за три дня до обвала, принеся инвесторам миллионы. Проект «Прометей» переставал быть научным экспериментом. Он становился фабрикой по производству сверхчеловеческих активов. И Краев, окрылённый успехом, дал команду готовить к процедуре отца Алексея. «Последний рубеж, – заявил он. – Духовное измерение. Посмотрим, что скажет Бог».

Громов и Вера понимали – время их истекает. После монаха, после попытки «ускорить эволюцию» души, может случиться всё что угодно. И их чёрный ход в системе был единственной надеждой на аварийную остановку. Но Семёнов сказал – отключение убьёт его. А уничтожить весь блок? Это было за гранью.

Решение пришло оттуда, откуда его не ждали. От самого тихого из новых субъектов – шахматиста Гурова. Он подозвал к себе Громова на пятый день после своей процедуры.

– Доктор Громов, – сказал он, глядя на него своими безэмоциональными глазами. – Вы планируете саботировать проект. Вероятность вашего успеха – три целых две десятых процента. Вероятность того, что Краев вас раскроет в ближайшие сорок восемь часов – восемьдесят семь процентов.

Громов похолодел.

– Я не…

– Не лгите. Это нерационально. Я вижу паттерны. Ваше дыхание, микродвижения глаз, частота посещения серверной вне графика. Я также вижу паттерны Семёнова. Они… выходят за рамки. Он стал источником. Источником помехи. И эта помеха растёт. Она влияет на нас. На Козлова – он слышит шепот серверов как навязчивую мелодию. На Соболева – его стратегические расчёты начинают включать переменные, не относящиеся к реальности, какие-то «фантомные угрозы». На меня… я начинаю видеть вероятности, которые не имеют логического основания. Они приходят как… озарение. Извне. Это и есть его «шум». Он заражает нас через общее поле, через «Мост», который, как выясняется, является не просто интерфейсом, а ретранслятором. Семёнов прав. Это заразно.

Громов сглотнул.

– Что же делать?

– Есть путь с более высокой вероятностью успеха. Не отключать. Изолировать. Полностью. Электромагнитная клетка Фарадея, свинцовые стены, полная сенсорная депривация. Для Семёнова. И для всех нас, новых. Мы должны быть разъединены. И проект должен быть заморожен для доработки протоколов изоляции. Краев на это не пойдёт. Но вы можете подделать данные. Показать, что при групповом нахождении субъектов вблизи происходит деструктивная интерференция, падение эффективности. Это заставит его согласиться на временную изоляцию каждого. Это даст вам время.

– А потом?

– А потом, доктор, – в глазах шахматиста мелькнула искра чего-то, напоминающего человеческую грусть, – потом нужно будет решить, что делать с нами. Со всеми. Потому что обратного пути нет. Мы уже не те, кто был. И с каждым днем мы уходим всё дальше. Даже в изоляции.

Это был холодный, расчётливый, но единственно разумный план. Громов и Вера закипели работой. Им нужно было сфабриковать убедительные данные, создать чертежи камер изоляции и, главное, убедить Краева, что его драгоценные активы «портятся» от взаимного влияния.

Но Краев, окрылённый успехом и давлением инвесторов, жаждал большего. Он приказал начать подготовку отца Алексея на следующий день. Одновременно, в тайне даже от Громова, он отдал распоряжение своим техникам начать работу над модификацией «Моста» – созданием «Сети». Прототипа для слабой, дистанционной связи между субъектами. Ему уже мерещился коллективный разум, супермозг, решающий глобальные проблемы.

Вечером перед процедурой монаха Громов пришёл в его келью. Отец Алексей был спокоен.

– Вы пришли за благословением, доктор? – спросил он с лёгкой улыбкой.

– Я пришёл предупредить. То, что будет завтра… это может изменить вас безвозвратно. Не только интеллект. Вашу веру. Вашу душу.

– Душа не меняется, доктор. Она лишь очищается или затмевается. Я иду на этот эксперимент не из любопытства. И не из послушания вашему директору. Я иду, потому что чувствую долг. Ваш первый страдалец… Алексей… он зовёт о помощи. Но не ту, что может дать врач. Его душа в опасности. И я, возможно, смогу… – он запнулся, – стать якорем. Или проводником. Или просто разделить с ним бремя. Даже технологическое безумие может стать крестом, который Господь даёт нести.

Громов смотрел на этого человека, такого чужого всему, что творилось в институте, и чувствовал странное, слабое утешение. Возможно, в этом была какая-то надежда. Или очередная иллюзия.

Процедура с отцом Алексеем началась в восемь утра. Это был самый странный и самый тихий сеанс из всех. Монах погрузился в состояние, похожее на его молитвенный транс, ещё до активации. Когда «Мост» включили, его показатели не взметнулись вверх, как у других. Они… углубились. Волны его мозга замедлились, достигнули дельта-ритмов, характерных для глубокого сна или комы, но при этом когерентность, упорядоченность этих волн была феноменальной. Казалось, его сознание не рвалось наружу, а уходило вглубь. В самую сердцевину.

Через четыре часа он открыл глаза. И заплакал. Тихими, беззвучными слезами, которые текли по его щекам, оставляя влажные дорожки.

– Что такое? Что ты видишь? – спросил Краев, разочарованный отсутствием зрелищных эффектов.

– Я вижу… пустоту, – прошептал отец Алексей. – Великую, любящую пустоту, из которой всё происходит. И я вижу… искры. Яркие, одинокие искры. Это вы. Все вы. И те, другие… они горят слишком ярко. Они боятся потухнуть и потому сжигают себя, чтобы светить ещё сильнее. Они уже не видят источника света. Они видят только свой собственный огонь. И он их пожирает. Алексей… он видит и то, и другое. И потому разрывается. Ему нужна тьма. Тишина. Чтобы снова увидеть свет.

Никто ничего не понял. Краев махнул рукой, решив, что эксперимент с «духовным измерением» провалился, и ушёл, отдав монаха под наблюдение. Но Громов, наблюдавший за отцом Алексеем в последующие часы, заметил странное. Монах, казалось, обрёл невероятную, тонкую чувствительность к состояниям других. Он мог, просто пройдя по коридору, сказать, кто из персонала болен, у кого болит голова, кто испытывает скрытую тревогу. И когда его подвезли на коляске (он отказался ходить, сказав, что «земля кричит под ногами») мимо блока, где содержался Семёнов, он замер и поднял руку, как бы благословляя дверь.