Квант М. – День, когда я перестал видеть цвета (страница 3)

Тень снова появилась. На этот раз она не была страшной. Она была... терпеливой. Она стояла в углу комнаты, как молчаливый наблюдатель, и ждала, пока я сделаю первый ход.

Я не выдержал.

— Почему я? — спросил я, глядя на неё.

Тень не ответила. Только в её груди снова запульсировало красное пятно. Теперь оно было похоже на открытую рану. Из неё капала... краска. Ярко-алая, светящаяся, она стекала по чёрному телу тени и исчезала, не достигая пола.

— Отдай, — снова произнёс шёпот. — Ты знаешь, что отдать.

Я знал. Я знал с того самого момента, как увидел лицо Ани на фотографии. Я должен отдать боль. Ту самую боль, которая грызла меня после расставания. Ту самую, которая не давала спать ночами и заставляла звонить ей после месяцев тишины. Я должен был отпустить её. Отказаться от этой боли. Перестать цепляться за неё.

Но как отказаться от боли, если она — единственное, что связывает меня с прошлым? Если она — единственное доказательство того, что я всё ещё чувствую?

— Я не могу, — прошептал я.

Тень шевельнулась. Пятно запульсировало быстрее.

«Тогда синий тоже уйдёт».

Я вскинул голову. За окном сгущались сумерки. Небо было тёмно-серым, но уже почти чёрным. Исчез не только синий цвет, но и его оттенки. Я подошёл к окну. На стене соседнего дома сияла неоновая вывеска. Она была синей. Но теперь она горела белым, почти слепящим светом. Синий уходил. Медленно, но неотвратимо.

Я сжал кулаки. Передо мной стоял выбор. Не сделать ничего и потерять всё. Или сделать шаг в неизвестность и, возможно, вернуть краски. Вернуть цвет. Вернуть лица.

Я закрыл глаза и начал вспоминать Аню. Её смех. Её волосы. Её глаза. Нашу последнюю встречу, когда мы кричали друг на друга в пустой квартире. Её слёзы. Мою гордость, которая не позволила попросить прощения сразу. Я воскресил всю эту боль, до последней капли. И я сказал вслух:

— Я отпускаю её. Я больше не буду держать в себе эту боль. Я прощаю себя. И её. Я отдаю это.

Слова повисли в воздухе. Ничего не произошло. Тень не шевельнулась. Пятно не запульсировало. Я открыл глаза.

И тут я увидел.

На столе, в вазе, засохшие розы начали наливаться цветом. Сначала слабо, как будто кто-то дул на тлеющие угли. Потом всё ярче, всё насыщеннее. Алый, багряный, пурпурный. Они стали красными. Ослепительно, невозможно красными. Как свежая кровь на снегу.

Я засмеялся. Смех получился истеричным, но облегчение было неописуемым. Это сработало. Боль, отпущенная мной, стала топливом для возвращения цвета. Красный вернулся.

Я подбежал к окну. Неоновая вывеска сияла прежним синим светом. Листва на деревьях казалась зеленее. Мир наполнялся красками, как фотография в проявочной ванне.

Но тут я заметил кое-что ещё. Моё отражение в оконном стекле. Лицо стало бледнее. Глаза — пустыми. Из них ушло что-то важное. Что-то, что делало меня живым.

Я обернулся. Тень всё ещё стояла в углу. Она стала ещё плотнее, ещё реальнее. Пятно в её груди уменьшилось, но не исчезло. Оно было насыщенного, глубокого красного цвета. Оно пульсировало в такт моему сердцу.

«Ты сделал первый шаг», — произнёс шёпот. — «Теперь ты видишь. Возвращение требует жертв. Чем больше отдаёшь, тем больше получаешь. Чем больше получаешь, тем меньше остаётся тебя».

Я опустился в кресло. Мне было плохо. Тошнило от осознания. Я не вернул цвета — я обменял их на часть своей души. Сделка с тенью состоялась. И это только начало.

Я знал, что будет дальше. Появится новый цвет. Или, наоборот, исчезнет следующий. И тень снова придёт, чтобы забрать своё.

Книга моей жизни открылась на первой странице. И название у неё было страшное: «День, когда я перестал видеть цвета».

Я не знал, сколько ещё глав в этой книге. Но я знал, что каждая из них будет стоить мне частицы самого себя. И я был готов платить.

По крайней мере, я так думал.

Глава 2. Цена синевы

Я проснулся с ощущением, будто внутри меня поселился кто-то другой. Нет, не другой — скорее, будто из меня вынули некую важную внутренность, оставив после себя зияющую, ноющую пустоту. Словно вырвали зуб, а на его месте осталась лунка, которая всё ещё кровоточит, хотя рана уже затянулась тонкой плёнкой. Я лежал в постели, глядя в потолок, и пытался понять, что именно изменилось. В комнате было непривычно тихо. Даже холодильник на кухне, который раньше гудел с равномерностью метронома, сейчас молчал, будто выжидал. Я прислушался к себе. Внутри было тихо. Слишком тихо.

Я сел на кровати и огляделся. Утренний свет, пробивавшийся сквозь неплотно задёрнутые шторы, казался ярче, чем обычно. В нём было больше жёлтого, тёплого, почти осязаемого. Я посмотрел на вазу с розами. Они стояли на журнальном столике, и их цвет был настолько насыщенным, что у меня защипало в глазах. Красный. Настоящий, живой, пульсирующий. Оттенки переливались: от алого у основания лепестков до густо-багрового на самых кончиках, где они уже начали подсыхать. Это было красиво. Так красиво, что захотелось плакать.

Но внутри меня что-то не отзывалось. Я смотрел на эту красоту, но не чувствовал радости. Не было ни восторга, ни облегчения, ни даже простого удовлетворения от того, что вчерашняя сделка с тенью сработала. Была только холодная констатация факта: красный вернулся. Я встал, подошёл к окну и распахнул шторы.

Город просыпался. Солнце поднималось над крышами, окрашивая небо в нежные персиковые тона. Но небо... Небо было какого-то странного оттенка. Слишком бледного. Словно акварель, размытую большим количеством воды. Я прищурился. У линии горизонта небо было почти белым, а выше приобретало едва уловимый голубоватый отсвет. Но даже этот голубой был каким-то ненастоящим, словно выцветшая фотография из старого журнала.

«Синий», — прошептал я, и это слово отозвалось в груди глухой, ноющей болью. — «Он уходит».

Я помнил, как вчера вечером неоновая вывеска на соседнем доме снова зажглась синим, словно ничего и не было. Но то был краткий миг, всплеск, вызванный отданной болью. Теперь же синий снова начал таять. Медленно, неотвратимо, как вода, уходящая в песок. Я упёрся лбом в холодное стекло и закрыл глаза. «Почему снова? Почему так скоро?» — мысленно спросил я тень. Ответа не было. Только шум ветра за окном.

Я долго стоял так, пытаясь собрать мысли воедино. Вчерашняя эйфория от возвращения красного испарилась, оставив после себя горький осадок. Теперь я понимал: это не победа. Это лишь отсрочка. Мир будет и дальше терять цвета, а тень будет приходить снова и снова, требуя новых жертв. Мне нужно было понять, как работает этот механизм. Почему красный вернулся после того, как я отпустил боль, связанную с Аней? Что это было — совпадение или закономерность? И почему синий начал исчезать так скоро после этого?

Я отошёл от окна и направился на кухню. Налил воды в чайник, поставил на плиту, зажёг газ. Огонь под чайником был призрачно-синим. Я замер, глядя на него. Синий. Он ещё был здесь. Живой, мерцающий, настоящий. Но даже он казался тусклее, чем прежде. Я провёл рукой над конфоркой, чувствуя жар. Жар был настоящим. Значит, дело не в физике, а в моём восприятии. Цвета уходили не из мира — они уходили из меня. Из моего разума. Из моей души.

Закипел чайник. Я заварил кофе, сел за стол. На столе лежал мой вчерашний список: Аня, работа, воспоминания о детстве, друзья, книги, музыка, способность чувствовать красоту. Я перечитал его, и мне стало не по себе. Все эти пункты казались какими-то чужими, будто принадлежали другому человеку. Тому, каким я был до того, как перестал видеть цвета. Тому, кто ещё умел радоваться и плакать.

Я взял ручку и перечеркнул слово «боль». Боль ушла. Я отдал её добровольно. Вместе с ней ушла и та часть меня, которая цеплялась за прошлое, за вину, за обиду. Стало ли мне легче? В каком-то смысле да. Я больше не чувствовал того саднящего комка в груди, который не давал дышать после расставания с Аней. Но вместе с ним исчезло и что-то ещё. Что-то более тонкое, неуловимое. Способность сопереживать? Или способность любить вообще?

Телефон завибрировал на столе. Я взглянул на экран. Аня. Сердце пропустило удар. Я взял трубку и несколько секунд просто смотрел на её имя, высветившееся на дисплее. Потом провёл пальцем по экрану.

— Алло, — сказал я. Голос прозвучал глухо, словно сквозь вату.

— Привет, — ответила она. Голос был осторожным, но не враждебным. — Я подумала над твоим вчерашним предложением. Встретиться. Поговорить.

Я молчал, не зная, что сказать. Часть меня хотела этого. Другая часть — боялась. Я боялся, что снова почувствую боль, которую так старательно вытравливал. Боялся, что не почувствую вообще ничего.

— Максим, ты здесь? — спросила она.

— Да, — выдавил я. — Да, конечно. Буду рад тебя увидеть.

— Может, сегодня? В нашем кафе? Часов в семь?

— Давай, — сказал я. — В семь.

Она помедлила, потом сказала:

— Ты какой-то странный. Вчера звонил, извинялся, а теперь как будто тебе всё равно.

— Мне не всё равно, — ответил я, но слова прозвучали безжизненно. Я сам это услышал.

— Ладно, — вздохнула она. — Увидимся вечером.

И положила трубку.

Я откинулся на спинку стула и уставился в потолок. Аня. Она приедет. Мы поговорим. О чём? О моём безумии? О том, что мир теряет цвета, а я теряю себя? Нет, конечно. Я не смогу ей всё рассказать. Она не поверит. Да и нужно ли ей это? Нужно ли ей видеть меня таким — опустошённым, растерянным, словно я не человек, а оболочка, из которой вынули самое важное?